В молельне было тихо, сумрачно. Одиноко колебались огоньки трех восковых свечей перед киотами. Пахло ладаном и потными телами людей. Старцы и трудники молча смотрели вниз, на половицы.
Склонив на грудь длинноволосую голову, бледный Борис тоже молчал.
А Евлампий гремел в его сторону:
-- Слышь, Борис?.. Слышь, богохульник?.. Кайся!..
Борис чуть слышно вымолвил:
-- Извини... Прошу прощения...
-- То-то, -- торжествующе произнес Евлампий и торопливо повернулся к трудникам: -- Братие!.. Помолимся за грехи кающегося брата Бориса...
И без того бледное лицо Бориса стало еще бледнее, в глазах мелькнул злой огонек; он шагнул к Евлампию, хотел что-то сказать, но тот повернулся уже широкой спиной к молящимся и лицом к образам, размашисто закрестился и запел густым голосом:
-- Бла-го-сло-вен гос-подь бо-о-ог на-а-аш...
И вслед за ним закрестились, зашелестели губами старцы и трудники: