В семье Ширяевых тоже разлад пошел. Сноха Марья, узнав, что свекор ее -- поселенец, не один раз плакала от стыда. Злобу свою срывала на Павлушке, в которого то ухват летел, то скалка. А бабка Настасья, оставаясь наедине со стариком, ворчала:
-- Говорила старому... упреждала!.. Не послушал... Вот те и пал царь!.. Получил права?..
-- Эка, невидаль! -- возражал дед Степан, делая беззаботное лицо. -- Скоро мне на восьмой десяток пойдет... Проживу и без правов... Поди, не долго жить-то осталось...
-- А срам-то?! -- не унималась Настасья Петровна. -- Как теперь на глаза покажешься людям?
Дед Степан чмокал губами трубку и конфузливо мурлыкал:
-- А что... украл я что-нибудь у мужиков?.. Аль изобидел кого?.. Все знают... какой есть человек Степан Иваныч...
-- А чего лез-то? Чего починал? -- пилила его бабка. -- Теперь всякий сопляк посельщиком будет величать тебя...
-- Никто еще не назвал! -- отбивался дед. -- Никто.
В других семьях на деревне тоже шли нелады.
Старики кержаки, во главе с богатеем Гуковым, два раза ходили к мельнику и два раза миром корили Авдея Максимыча за его неправильное толкование священных книг.