От стыда и злобы Марья сердито хлестала вальком мокрые рубахи, разостланные на мостках. С трудом выговаривала слова:
-- Опостылел мне щенок-то мой... День и ночь молюсь... проклинаю!.. Да, видно, прогневала я господа...
Оводиха ворчала, обращаясь к Анфисе:
-- Ну, Марьин-то -- молодой... щенок и есть... Ты-то что смотрела за своим?
И у Анфисы пылало лицо от стыда. Глотая слезы, она цедила слова:
-- Говорила я... Да разве он послушает?
Марья бросила полоскать рубахи и спросила Оводиху:
-- Не слыхала, Фекла Митревна, скоро начнется-то?
Оводиха посмотрела из-под руки на небо, перекрестилась и сурово ответила:
-- Скоро... ох, скоро, бабы...