— Разве ты одна жила?
— Одна… будет уж!.. Пять мужиков перевела… Душу в грехе потопила… Будет!.. Пора ответ Богу давать.
Смотрю я на нее: старая, седая стала, вся в морщинах и глаза ввалились. А все еще высокая и прямая — не гнется.
Посидели мы с ней, поговорили…
Про сон рассказала:
— Сон, — говорит, — видела седни… Стряпаюсь, будто, в своей избенке, гляжу: Михайла Пенкин вошел. В зипуне с бубновым тузом, в деревенских броднях и голова наполовину брита… Вошел и сердито так говорит: што же ты не собирашься?.. Замаялся я с твоим ребенком… Кричит шибко!.. Бросила я стряпню. Давай собираться. Тороплюсь… ничего найти не могу… А сама думаю: куды же онменя зовет?.. А он опять: ну, што же ты копаешься. Да так это явственно сказал, што я аж-но проснулась!.. Проснулась и поняла — куды звал… Утром кое как поднялась… К тебе пошла… Долго шла… Задохлась…
Смотрю я на нее и тоже вижу: помрет.
Очень уж худая да черная стала; глаза заиндевели, трясется вся. И кашляет…
А она вдруг замигала глазами, сморщилась. И слезы по лицу покатились.
— Вот, Анюша… почти пятьдесят лет прошло… А сердце всю жизнь болело… Не могла забыть Михайлу!