Фуадъ-паша, съ улыбкой, скорѣе похожей на гримасу, замѣтилъ Милковскому, что онъ, въ званіи солдата, перебирающагося съ одного театра войны на другой, уже черезъ-чуръ много себѣ позволяетъ и совсѣмъ не солдатскіе затрогиваетъ вопросы.
-- Я ничего не могу сказать вамъ кромѣ того, что Турція идетъ въ польскомъ дѣлѣ рука объ руку съ западными державами и одна никогда не предприметъ рискованной войны. А я тутъ, de mon chef, ровно ничего не значу!
-- И такъ я долженъ передать Жонду Народовому, что Турція нисколько не думаетъ объ интервенціи въ пользу Польши? спросилъ Милковскій.
, -- Турція думаетъ, но... не одна. Она ждетъ приглашенія Запада, отвѣчалъ Фуадъ: пусть намъ Франція пришлетъ хоть батальонъ!..
Милковскій молчалъ. Въ интервенцію Запада онъ не вѣрилъ, какъ и всѣ прочіе сколько-нибудь смышленые и практическіе поляки. Великій визирь какъ-будто угадалъ его мысли -- и перешелъ въ другому предмету: "что-жъ вашъ отрядъ"?
-- Румыны посылаютъ его сюда, но... онъ боится ступить опять на турецкую землю.
-- Чего-же ему бояться?
-- Того, что Турція его не приметъ!
-- Разумѣется не приметъ!
Послѣ этого разговоръ зашелъ о битвѣ подъ Костангаліей. Фуадъ-паша имѣлъ объ ней очень ясное понятіе. Дальше бесѣдовать было не о чемъ. Полковникъ, вставая, спросилъ только: "неугодно-ли турецкому правительству войти въ правильныя сношенія съ Жондомъ Народовымъ?