-- Есть, отвѣчалъ Милковскій: отворотитесь и не смотрите, когда мы соберемся и пойдемъ; а когда уйдемъ, подымите шумъ, пошлите насъ догонять... вѣдь бываютъ-же на свѣтѣ случаи, что одни другихъ проводятъ: вотъ и вы скажите, что мы васъ провели, поступили съ вами неблагородно. Словомъ, всю вину свалите на насъ!
-- Нѣтъ, такъ не годится! Надо выдумать что-нибудь другое!.. приди-ка часика черезъ два опять, а тѣмъ временемъ подумай, и я подумаю, авось что-нибудь и выдумаемъ! Вѣрь только, что я дѣйствую, какъ человѣкъ, желающій вамъ всего лучшаго! Вѣришь?
-- Вѣрю!
И съ этимъ разстались.
Черезъ два часа Милковскій явился къ пашѣ опять.
-- Вотъ что я придумалъ, сказалъ наша: необходимо тебѣ разстаться съ тридцатью молодцами! Какъ-только вы двинетесь, наши войска арестуютъ всѣхъ вашихъ солдатъ, не трогая офицеровъ, унтеръ-офицеровъ и сержантовъ. Изъ арестованныхъ выбери то, что тебѣ не очень нужно; я отошлю этотъ народъ въ Константинополь, при бумагѣ, въ которой распишу какъ слѣдуетъ все случившееся. Арестъ произойдетъ между 10 и 4 часами. При закатѣ солнца арестованныхъ выпустятъ и ты дѣлай съ нимъ что хочешь!
Какъ ни было прискорбно Милковскому разставаться хотя бы и съ такимъ небольшимъ числомъ престарѣлыхъ солдатъ (все это были ветераны 1831 года, попавшіе въ Турцію разными путями и хотѣвшіе не меньше молодыхъ увидѣть на старости лѣтъ родную землю), но дѣлать было нечего! Торговаться съ пашею было неловко и неприлично, да и ни къ чему-бы не привело. Какъ выражаются поляки въ подобныхъ случаяхъ: "Sprawa była z Sarmatą!" {Слово въ слово: "дѣло было съ Сарматой". Въ переносномъ значеніи: "съ человѣкомъ рѣзкимъ, неуступчивымъ, который, что ни говори, не подастся, настоитъ на своемъ".}
Полковникъ велѣлъ отряду готовиться къ выступленію. Люди одѣлись, вооружились, пошли-было очень весело по дорогѣ, которая была указана начальствомъ (разумѣется, о переговорахъ Милковскаго съ пашею никто ничего не зналъ). Вдругъ, откуда ни возьмись, турки! Наскочили какъ звѣри! Аресты произошли по всѣмъ правиламъ, однакоже нѣсколько солдатъ успѣли бѣжать и попрятаться въ густомъ бурьянѣ, котораго за городомъ цѣлыя рощи. Изъ третьей роты турки арестовали только трехъ! По городу ходилъ приказъ паши, начинавшійся словами: "Будучи принужденъ принять суровыя мѣры противъ польскихъ бродягъ, замышлявшихъ что-то недоброе, я сдѣлалъ сегодня распоряженіе"... и т. д.
Милковскій собралъ не арестованныхъ на сборномъ пунктѣ, за нѣмецкимъ предмѣстьемъ, гдѣ былъ большой садъ и велѣлъ имъ стоять тамъ, не трогаясь съ мѣста, до девяти часовъ вечера, ожидая приказанія, какое не преминетъ послѣдовать. Кошки скребли у него на сердцѣ. Участь арестованныхъ представлялась ему до того невѣрной, какъ будто ихъ уже не стало на свѣтѣ. Турецкій арестъ и обѣщанія совсѣмъ не то, что всякій другой арестъ и обѣщанія! Слишкомъ довѣрять имъ не возможно... въ оставшихся рядахъ раздавались жалобы и ропотъ. Спрашивали: "какъ-же мы пойдемъ и куда, въ такомъ маломъ числѣ?" -- "Не малое число, проворчалъ Милковскій: у насъ еще не тронутая рота въ Франценсталѣ!.. Да хоть-бы 20, хоть бы только 10 человѣкъ осталось -- все-таки надо идти!"
Въ 9 часовъ вечеромъ онъ явился, сильно разстроенный и смущенный къ пашѣ. Тотъ былъ также разстроенъ; лицо его было блѣдно.