Паша ударилъ въ ладоши и велѣлъ позвать какого-то чиновника. Когда тотъ вошелъ, онъ ему шепнулъ что-то, потомъ, обращаясь къ Милковскому, сказалъ: "люди твои будутъ сейчасъ выпущены"!
Наступило прощаніе. Паша разчувствовался, желалъ полякамъ всякихъ успѣховъ на полѣ брани; совѣтовалъ Милковскому, выходя изъ города, держаться подальше отъ турецкихъ лагерей и объяснилъ даже, гдѣ именно они расположены. Милковскій благодарилъ за все это -- и черезъ какихъ-нибудь полчаса очутился со своимъ отрядомъ. Арестованные подходили кучка за кучкой. Никто изъ нихъ не могъ понять, что такое дѣлается. Иные объясняли себѣ это арестованіе и потомъ выпусканіе условіемъ ихъ начальника съ пашею, чтобы они до вечера не подпили, а всѣ до одного были трезвы и крѣпко держались на ногахъ передъ походомъ.
Отрядъ собрался почти весь и почти всѣ были вооружены: къ привезеннымъ и имѣвшимся въ цейхаузѣ 160 ружьямъ Милковскій прикупилъ въ Тульчѣ и окрестностяхъ еще 20 охотничьихъ ружей, вышло всего 180, а людей осталось, за выбывшими, 213 человѣкъ. Стало, безъ ружей было только 33 человѣка. Имъ роздали пики, которыя хранились въ галацкомъ складѣ повстанскихъ вещей въ значительномъ количествѣ, т. е. наконечники, а подѣлать къ нимъ древки было уже не долго и не трудно.
Собравъ всѣхъ къ одному пункту, Милковскій подвязалъ себѣ палашъ и сдѣлалъ своему войску Наполеоновскій "ночной смотръ." Затѣмъ отдалъ приказъ снять съ ружей штыки, маршировать осторожно и тихо, трубокъ не курить, громко не разговаривать -- и отрядъ тронулся проселочными дорогами и разными ущеліями, слѣдуя указаніямъ одного мѣстнаго поляка Вытвицкаго, который былъ охотникомъ и зналъ окрестности Тульчи во всѣхъ направленіяхъ превосходно. Онъ велъ соотчичей къ тому пункту, гдѣ нужно было ждать парохода. Когда спустились къ берегу Дуная, поросшему высокимъ камышомъ, стало свѣтать, но опасности уже не было: въ случаѣ надобности всѣ могли укрыться въ камышъ. Въ восьмомъ часу утра, уйдя отъ города мили три, отрядъ встрѣтилъ какого-то стараго турка, ѣхавшаго въ тележкѣ. Боясь, чтобы онъ не поднялъ въ Тульчѣ шуму, арестовали его и вошли затѣмъ въ камыши, чтобы не имѣть еще такихъ-же исторій съ прохожими и проѣзжими изъ Исакчи въ Тульчу и обратно, которыхъ число, часъ отъ часу, должно было увеличиваться. Тутъ и рѣшились дожидаться парохода, а не въ ветловыхъ кустахъ, до которыхъ было еще довольно далеко. Милковскій, выбравъ берегъ повыше, сѣлъ на него, замѣняя сигнальщика и сталъ смотрѣть, съ замирающимъ сердцемъ, въ ту сторону, откуда долженъ былъ показаться пароходъ. Прошло часа два. Пароходъ не показывался. Ратники въ камышѣ поснули. Наконецъ, около 10 часовъ, мелькнулъ вдали пароходъ: Милковскій устремилъ на него глаза и убѣдясь, по разнымъ соображеніямъ, что это тотъ самый, который долженъ ихъ поднять, далъ знакъ -- на пароходѣ сверкнулъ бѣлый платокъ. "Вставать!" крикнулъ полковникъ.
-- Вставать, вставай! -- загремѣли голоса по камышамъ. "Батальонъ" поднялся, построился, штыки заблестѣли на солнцѣ; польская команда маіора Ягмина громко пронеслась по рядамъ впервые. Всѣ лица засіяли. Мечты каждаго солдата и каждаго офицера полетѣли Богъ знаетъ куда... Одинъ лишь полковникъ задумчиво перекидывалъ свой взглядъ на ту сторону Дуная, за другіе камыши, за озеро Ялтухъ, синѣвшее вдалекѣ, за городъ Болградъ -- столицу Болгарскихъ поселенцевъ Бессарабіи... тамъ, за этими камышами, трясинами, полями и городами представлялись предводителю безпардонной кучки его соотечественниковъ такія препятствія, которыя другимъ и не снились. Въ Измаилѣ стоялъ отрядъ румынъ, въ 900 человѣкъ, подъ начальствомъ полковника Калинеску; въ Галацѣ и Рени -- 1000 человѣкъ пѣхоты, подъ начальствомъ полковника Ману; въ Фокшанахъ -- батальонъ стрѣлковъ; въ Яссахъ -- пѣхотный полкъ, кавалерія и артиллерія; надъ Прутомъ, начиная отъ Скулянъ, внизъ по рѣкѣ, былъ растянутъ пѣхотный батальонъ; въ каждомъ обводовомъ городѣ, какими были: Измаилъ, Кагулъ, Галацъ, Текучъ, Фокшаны, Бырлатъ, Васлуя, Гучъ и Яссы, находилось непремѣнно по нѣскольку десятковъ жандармовъ, пѣшихъ и конныхъ, такъ-что всего на-все у румынскаго правительства было въ тѣхъ мѣстахъ около 5,300 человѣкъ. Дальше, въ Бендерахъу стоялъ русскій Замосцьскій полкъ, подъ начальствомъ полковника Леченко; въ Кишиневѣ -- Люблинскій полкъ, подъ начальствомъ полковника Челищева; въ Бѣльцахъ -- Пражскій полкъ; въ Хотинѣ -- Модлинскій. По границѣ Молдавіи растянуто было два казачьихъ полка. Все это состояло подъ начальствомъ генералъ-лейтенанта Кишинскаго. Наконецъ, въ Новороссійскомъ краю, собраны были значительныя силы, подъ начальствомъ генерала отъ инфантеріи Коцебу, тысячъ по крайней мѣрѣ 16, съ кавалеріей и артиллеріей. И на всѣ эти массы штыковъ, сабель и пушекъ, лѣзло двѣ сотни взбалмошныхъ поляковъ, съ надеждой пробиться въ отчизну, или хоть въ Малороссію!
Разумѣется, прежде всего приходилось имъ вѣдаться съ румынами. Милковскій отправилъ въ нимъ, въ нѣсколькихъ экземплярахъ, слѣдующую прокламацію, на французскомъ языкѣ, сочиненія французскаго вицеконсула въ Тульчѣ, Делювье, съ такимъ разсчетомъ времени, чтобы ее читали румыны тогда, когда польскій отрядъ пойдетъ уже по ихъ землѣ:
"Румыны!
"Какъ поляки, мы не можемъ обращаться къ европейскимъ кабинетамъ, заключать съ ними трактаты и договоры. Намъ остается только въ отношеніи васъ, а равно и всего цивилизованнаго свѣта, предъявлять прямо наши намѣренія и цѣли. Вотъ они:
"Я веду черезъ соединенныя княжества вооруженный отрядъ и этимъ нарушаю нейтральность вашей земли.
"Но передъ лицомъ Господа Бога и передъ лицомъ Европы, отъ имени моихъ товарищей и моего собственнаго, свидѣтельствую, что мы дѣлаемъ это въ крайности.