Австралийский рисунок на закопченной древесной коре.
Внизу налево -- пруд; направо -- дом еврoпeйца-колониста. В следующем ряду изображена пляска корроборри. Еще выше -- ряд отдельных сценок: два человека, с топорами в руках, намереваются убить змею. Рядом -- охотник, стоя в лодке, преследует какую-то птицу. Далее, опять пруд с плавающими птицами. Повыше налево -- человек с помощью топора взбирается на эвкалиптовое дерево. Правее от него -- несколько птиц-эму, кенгуру и два человека: один с ружьем, -- другой с трубкой во рту.
Когда дикого австралийца спросили, откуда он взял узоры, которыми украсил свей плащ, он ответил, что образцами для них ему служили следы, оставляемые на коре одной гусеницей, а для рисунков-- кожа змеи и ящерицы. А в хижине предводителя племени бакаир в Бразилии любопытствующему европейцу так объяснили орнаменты, которые тянулись в виде фриза вдоль стен: волнообразная линия с перемежающимися точками изображает гигантскую змею-анаконду с ее большими темными пятнами; ромб с зачерненными углами-- известный вид рыбы, водящейся в лагунах; а треугольник-- отнюдь не просто геометрическую фигуру, а маленький треугольный передник, который носят тамошние женщины.
Значит, несмотря на весьма причудливый вид узоров, дикарь не выдумывает их просто из головы. Он воспроизводит на них только то, что видит кругом. Постепенно, однако, он упрощает и изменяет срисованные линии и фигуры, и так из-под его руки выходят узоры, которые не похожи ни на что в природе и в с биходе.
Так произошли и все наши узоры. Теперь нам уже трудно открыть их происхождение и былой смысл. Однако наши вышивальщицы и кружевницы видят еще в непонятных для нас узорах сходство с некоторыми определенными предметами внешнего мира. Так, олончанка, заполняя какой-нибудь большой узор различными швами, видит в каждом стежке "елочку", "березку", "сосенку", "ягодку", "бороздку" или еще "звездочку". В Рязанской губернии отдельные, ничего не говорящие нам, узоры носят названия: "бабочки о шести рожках", "вороньи глазки" и т. д. А у мордовцев узоры зовутся: "цвет гречихи", "яблоко", "заячий хвост".
У дикаря мы находим не только начало всех наших искусств, -- он стал уже знакомиться и с теми науками, обладание которыми составляет силу и гордость белого человека.
Нет дикаря, который бы не был посвящен в начатки искусства счисления. Но, конечно, большинство дикарей еще очень плохие математики, и они неоднократно срезались, когда их пробовали экзаменовать их белые гости.
Но свидетельству немецкого ученого путешественника, бушмены не могли считать дальше двух. У ботокудов есть только одно единственное числительное: "один". Все выше этого количества определяется словом "много"; впрочем несколько единиц они все-таки сумеют счесть и покажут пальцами рук, сколько у них вышло. Европейцу неоднократно приходилось наблюдать, в каком забавном затруднении оказывается иной дикарь, когда ему приходится разрешить какую-нибудь пустячную для нас числовую задачу и определить словом какое-нибудь количество.
Один готтентот, находя, что его хозяин-голландец хочет его заставить работать дольше, чем следует по уговору, пришел жаловаться судье. "Мой баас (господин), -- сказал он, -- уверяет, что я должен служить ему вот столько (здесь он вытянул левую руку и кисть и показал мизинцем правой руки на середину предплечья), а я говорю, что я должен служить ему вот столько", и при этих словах он дотронулся пальцем только до сочленения кисти...
А вот что рассказывает один английский ученый про математические познания племени дамарров, соседей готтентотов.