-- Положеніе мое весьма-затруднительно, r-въ Бобилье, то-есть, чрезвычайно-затруднительно, отвѣчалъ мэръ, медленно покачавъ головой.
-- Васъ все затрудняетъ, вы всего боитесь!
-- Еслибъ вы были на моемъ мѣстѣ...
-- На вашемъ мѣстѣ я дѣлалъ бы то же, что дѣлаю на своемъ: я имѣлъ бы свое мнѣніе, свою волю и, принявъ какое-либо намѣреніе, ни за что не перемѣнилъ бы его. Но вы изо всего дѣлаете себя какихъ-то чудовищъ. Напримѣръ, не употреблялъ ли я всевозможныя просьбы, убѣжденія, чтобъ уговорить васъ срубить это гадкое помело, которое они называютъ древомъ свободы и которое значительно вредитъ общему эффекту моихъ тріумфальныхъ воротъ? Уговорилъ ли я васъ?
Помел о, о которомъ такъ непочтительно отзывался мирный судья, былъ тополь, посаженный въ 1830 году шатожиронскими патріотами, подъ предводительствомъ Туссена-Жиля, посреди насыпи, передъ рѣшеткой замка. Будучи пересаженъ безъ знанія дѣла и какъ ни попало, тополь не принялся и сталъ сохнуть; въ настоящее время, онъ совершенно погибъ и возвышался за тріумфальной аркой, какъ мачта. Къ вершинѣ его была прикриплена длинная палка съ развивавшимся лоскутомъ синяго флагтуха; вотъ все, что осталось отъ трехцвѣтнаго флага 1830 года; вѣтеръ, какъ обыкновенно случается въ подобныхъ случаяхъ, разорвалъ и унесъ большую часть флага.
-- Срубить древо свободы! сказалъ мэръ, еще болѣе понизивъ голосъ:-- что вы говорите, г-нъ Бобилье!
-- Говорю то, о чемъ давно уже думаю.
-- Срубить древо свободы! А если республиканцы восторжествуютъ, что весьма-возможно, такъ они сожгутъ мой домъ, да и меня съ нимъ!
-- Ба! у васъ въ головъ одни убійства, да пожары.
-- Мало ли у насъ въ Шатожиронѣ негодяевъ, продолжалъ Амудрю, осмотрѣвшись съ безпокойнымъ видомъ, какъ-бы опасаясь, чтобъ кто другой не подслушалъ его.-- Повѣрьте, г-нъ Бобилье, хоть я и моложе васъ, но знаю здѣшній край лучше, нежели вы. Народъ безпокойный...