По той же причинѣ на стѣнахъ висѣло нѣсколько картинъ, это были фамильные портреты, плохо и неискусно написанные, въ старыхъ закопченыхъ рамкахъ, изображавшіе сухія, натянутыя фигуры въ завитыхъ и напудренныхъ парикахъ, въ брыжжахъ, съ мушками на лицѣ, однимъ словомъ, обращики модъ послѣднихъ двухъ столѣтій.
Меблировку дополняли кое-какія вещи, купленныя де-Ламбакомъ вѣроятно гдѣ-нибудь по случаю и которыхъ время и употребленіе далеко не улучшили. Тамъ не хватало ножки, тамъ отставала фанерка и обнажала простое дерево, служившее основой.
Четыреугольный кусокъ ковра покрывалъ часть пола, на этомъ островкѣ краснаго съ чернымъ мокета группировались остатки мебели; остальная часть залы была совершенно пуста.
Все это представляло далеко не веселый видъ, но никогда можетъ быть не казалось такимъ мрачнымъ, какъ въ этотъ пасмурный, октябрьскій вечеръ.
Около камина, гдѣ едва-едва горѣли сырые сучья, набранные въ саду, госпожа де-Ламбакъ, сидя въ креслѣ, видимо съ трудомъ шила, портя свои глаза надъ починкой бѣлья, между тѣмъ какъ де-Ламбакъ съ нетерпѣливымъ видомъ ходилъ взадъ и впередъ, заставляя трещать паркетъ подъ своими тяжелыми шагами.
Бѣдная женщина, дрожа отъ холода, тщетно куталась въ свою старую изношенную шаль; она принимала всѣ предосторожности, чтобы избѣжать малѣйшаго жеста, малѣйшаго движенія, способнаго привлечь вниманіе ея раздражительнаго мужа.
Уже болѣе часа Робертъ де-Ламбакъ не говорилъ ни слова, если не считать энергическихъ ругательствъ, которыя онъ по временамъ бормоталъ сквозь зубы.
Его характеръ, никогда не бывшій особенно мирнымъ и пріятнымъ, еще болѣе ухудшился годами лишеній, постоянной нуждой и неотступными требованіями кредиторовъ.
Онъ топалъ ногою, кусалъ лихорадочно свои сѣдые усы, то вдругъ останавливался у окна и молча слѣдилъ за порывами вѣтра, гнавшаго передъ собой тучи сухихъ, пожелтѣвшихъ листьевъ.
Госпожа де-Ламбакъ внутренно вздрагивала, слѣдя украдкой за движеніями мужа. Это была несчастная женщина, терпѣливая и рабски покорная волѣ своего деспота-мужа.