Obstrictis aliis, praeter Iapyga.
"Пусть братья Елены, прекрасные светила, и отец ветров ведут вас и позволят дуть лишь одному зефиру".
Я вырезал следующий стих Вергилия на корне татамака, в тени которого иногда сидел Поль, глядя на волнующееся вдали море:
Fortunatus et ille deos qui novit agrestes!
"Благо тому, кто знает лишь сельских богов!"
И еще одну надпись -- над дверью хижины госпожи де-ла-Тур, где было место их собраний:
At secura quies, et nescia fallere vita.
"Здесь счастливый покой и жизнь, не знающая обманов".
Однако Виргиния не одобряла моей латыни; по ее словам, то, что я написал над флюгером, было слишком длинно и слишком учено. "Мне больше бы хотелось, -- прибавила она, -- следующее: "Вечно подвижная, но неизменная". -- "Этот девиз, -- ответил я ей, -- еще более пристал бы добродетели". Мое замечание заставило ее покраснеть.
Эти счастливые семьи устремляли чувствительные души свои ко всему, что их окружало. Они давали самые нежные имена вещам, как будто бы самым безразличным. Кольцо апельсинных, банановых и жамрозовых деревьев, посаженных вокруг лужайки, куда Виргиния и Поль приходили иногда потанцовать, именовалось "Согласием". Старое дерево, в тени которого госпожа де-ла-Тур и Маргарита поведали друг другу свои несчастия, именовалось "Осушенные слезы". Они дали имена Бретани и Нормандии небольшим участкам земли, где они посеяли рожь, клубнику и горох. Доминг и Мария, желая, по примеру своих господ, закрепить память о месте рождения своего в Африке, называли Анголой и Фулльпуантом два места, где росла трава, из которой они делали корзины и где они посадили продолговатую тыкву. Так, с помощью продуктов родины, семейства этих переселенцев создавали здесь сладостную видимость отчизны и этим утишали тоску по ней в чужой стране. Увы, на моих глазах оживали тысячами пленительных имен деревья, источники, утесы этого места, ныне столь заброшенного, которое, подобно полям Греции, хранит лишь развалины и нежные имена.