Но Тарзан из племени обезьян умел стойко переносить страдания, а потому, исследовав ногу и убедившись в ее относительной целости, он больше не думал о ней.
Быстро пролез и проплыл он через проход, выходивший на илистое дно реки. Вынырнув на поверхность реки, он увидел недалеко от себя головы двух крокодилов. Они быстро приближались к нему... С нечеловеческими усилиями Тарзану удалось уйти от этой погони и, приплыв к берегу, он схватился здесь за свешивающийся сук большого дерева.
Он успел сюда вовремя! Две огромные пасти защелкали под ним зубами, но он был уже в безопасности. От пережитых волнений и усталости он ослабел и прилег на берег, чтобы отдохнуть. Но он не спал: его глаза зорко всматривались в даль... Он искал и ждал Рокова. Но ни лодки, ни Рокова нигде не было видно.
Отдохнув и перевязав свою раненую ногу большим пальмовым листом, Тарзан снова пустился преследовать своего врага. Он оказался теперь не на том берегу, на который он вышел из джунглей, а на противоположном, но это ему показалось безразличным.
Вскоре он с огорчением заметил, что его нога была повреждена гораздо сильнее, чем это ему показалось сначала. Она очень мешала быстроте его передвижения. По земле он еще мог двигаться довольно быстро, хотя и с большим трудом и страданиями. Но прыгать с дерева на дерево во "втором этаже" джунглей оказывалось прямо невозможным. А между тем этот способ передвижения всегда был у Тарзана излюбленным и самым быстрым.
От старой негритянки, Тамбуджи, Тарзан узнал, что белая женщина, хоть и была опечалена смертью ребенка, но будто бы говорила, что этот ребенок не ее, а чужой. Тарзан не видел причины, почему Джэн стала бы отрекаться от своего ребенка. Единственным объяснением могло быть, что женщина, сопровождавшая вместе со шведом его сына, была вовсе не Джэн.
Чем больше он думал об этом, тем больше он приходил к убеждению, что его сын умер, а жена находится в Лондоне и ничего не знает о судьбе своего Джека. В таком случае, он неверно понял намек Рокова и напрасно все это время так беспокоился за Джэн.
Но мысль о смерти сына повергла его опять в уныние. Несмотря на свою привычку к жестокостям и страданиям, Тарзан содрогался при мысли о страшной судьбе, постигшей ни в чем не повинного ребенка.
В продолжение всего путешествия к океану Тарзан думал о том, сколько зла и горя принес ему и его семье Роков, и широкая багровая полоса, обозначавшая всегда моменты его наивысшей животной ярости, не сходила с его лба. Время от времени он издавал невольный рев или такое свирепое рычание, что мелкие животные джунглей прятались от испуга в свои норы. О если бы ему суждено было схватить этого негодяя!
В пути воинственные туземцы дважды пытались напасть на него, но, услышав страшный обезьяний крик и увидев яростно набрасывавшегося на них белого великана, немедленно обращались в бегство.