Лэ стояла над ним в темноте. В руке ее был острый нож, а в душе твердое решение -- не медля, не откладывая, начать пытать своего пленника. Нож касался тела Тарзана; лицо Лэ было совсем близко от его лица. В это время кто-то подбросил новую охапку сучьев в костер, и яркое пламя внезапно осветило внутренность палатки. У самых своих губ Лэ увидела прекрасное лицо лесного бога, и любовь, которую она почувствовала к нему, увидев его впервые, и которую она лелеяла долгие годы, мечтая о нем, захлестнула женское сердце.
С кинжалом в руке стояла Лэ, верховная жрица, над дерзким существом, осмелившимся ворваться в святилище ее божества. Не нужно пытки! Смерть, немедленная смерть дерзкому осквернителю ее святыни! Один удар тяжелого лезвия, а труп туда, в объятия пылающего костра! Рука занесла нож в воздухе и остановилась, готовясь к удару, -- и Лэ, слабая женщина, упала без сил на тело любимого человека.
Ее руки в немой ласке скользили по его обнаженному телу; она покрывала его лоб, глаза, губы горячими поцелуями, она прикрыла его своим телом, словно защищая его от ужасной судьбы, которую сама же ему приготовила, и дрожащим, жалобным голосом умоляла его о любви. Бурная, безумная страсть овладела прислужницей огненного бога; в течение нескольких часов она не могла совладать с собой, но наконец сон одолел ее, и она задремала подле человека, которого поклялась подвергнуть пытке. А Тарзан, не тревожась за будущее, спокойно спал в объятиях Лэ.
При первых проблесках зари Тарзан был разбужен пением жрецов города Опара. Начатое в тихих, мягких тонах, пение быстро разрослось в дикий вопль кровавого вожделения.
Лэ зашевелилась; ее прекрасная рука крепче прижала к себе Тарзана, улыбка появилась на ее губах, и она проснулась. Но когда значение погребальных песнопений дошло до ее сознания, улыбка сошла с ее лица, глаза расширились от ужаса.
-- Люби меня, Тарзан! -- воскликнула она. -- Люби меня -- и ты будешь спасен!
Веревки, связывавшие Тарзана, остановили кровообращение и причиняли ему страдание. С сердитым ворчанием он повернулся на бок спиной к Лэ. Это был его ответ. Верховная жрица вскочила на ноги, горячая краска стыда, залившая на мгновение ее щеки, сменилась смертельной бледностью. Лэ подошла ко входу в палатку.
-- Сюда, жрецы огненного бога! -- крикнула она. -- Приготовьтесь к жертвоприношению.
Кривоногие уроды поспешили на зов своей повелительницы и вошли в палатку. Они подняли Тарзана, вынесли его из палатки и, продолжая путь, отмечали такт, покачиваясь из стороны в сторону своими кривыми телами.
За ними шла Лэ. Лэ тоже качалась, но не в такт священному песнопению. Лицо верховной жрицы было бледно от мук неразделенной любви и ужаса предстоящего обряда. Но Лэ была тверда в своем решении. Неверный должен умереть. Презревший ее любовь получит возмездие на пылающем костре за оскорбление. Она видела, как они положили прекрасное тело на жесткие ветки. Она видела, как кривой, сгорбленный верховный жрец, с которым она по закону должна была соединиться, приблизился к жертвеннику с зажженным факелом и остановился в ожидании ее приказаний. Его отвратительное, волосатое лицо расплылось в зловещую улыбку, обнажив длинные, желтые клыки. Руки его были сложены чашей в ожидании теплой крови жертвы -- красного нектара, которым наполняют в Опаре золотые жертвенные чаши.