-- Все в порядке, старый друг, -- сказал человек-обезьяна. -- Мы вовремя нашли вас. Теперь все будет хорошо, и вы сами не заметите, как будете на ногах.
Англичанин слабо качнул головой:
-- Слишком поздно, -- прошептал он. -- Но так лучше. Я хочу умереть.
-- Где мсье Тюран? -- спросила девушка.
-- Он бросил меня, когда болезнь разыгралась. Он дьявол. Когда я просил у него воды, потому что был слишком слаб, чтобы сходить за ней, он напился, стоя возле меня, вылил остатки наземь и рассмеялся мне в лицо. -- И словно мысль об этом человеке вернула ему силы, он приподнялся на локтях. -- Да, -- почти прокричал он. -- Я хочу жить. Я хочу жить, чтобы разыскать и убить это чудовище! -- Но от сделанного усилия он еще больше ослабел и откинулся назад на траву, которая когда-то, вместе со старым плащом, служила постелью Джэн Портер.
-- Не волнуйтесь из-за Тюрана, -- сказал Тарзан, и успокаивающим движением положил руку на голову Клейтона. -- Он принадлежит мне, и я, в конце концов, разделаюсь с ним.
Долгое время Клейтон лежал неподвижно. Тарзан несколько раз прикладывал ухо к запавшей груди, стараясь уловить слабое биение отработавшего сердца. Перед вечером Клейтон опять слегка приподнялся.
-- Джэн, -- шепнул он. Девушка ниже наклонила голову, чтобы не пропустить ни одного слова. -- Я виноват перед вами и перед ним, -- он кивнул в сторону человека-обезьяны. -- Я так сильно любил вас, -- это, конечно, слабое оправдание. Но я не мог примириться с мыслью, что потеряю вас. Я не прошу у вас прощения. Я только хочу сделать сейчас то, что должен был сделать год назад.
Он порылся в кармане плаща, лежавшего возле него, и вытащил оттуда то, что нашел там недавно, между двумя приступами лихорадки, -- маленький измятый кусочек желтой бумаги. Он протянул его девушке, и когда она взяла его, рука Клейтона упала безжизненно к ней на грудь, голова откинулась, и с легким вздохом он вытянулся и затих. Тогда Тарзан от обезьян концом плаща закрыл ему лицо.
Несколько минут они простояли на коленях, девушка читала про себя молитву. Потом они поднялись по обе стороны уже успокоившегося навеки Клейтона. На глаза человека-обезьяны навернулись слезы: собственные страдания научили его состраданию к другим.