— Перенесенная в иную по сравнению с гондванской природную обстановку, Гонда не приспособилась к, ней. В состав ее крови следовало ввести соединения, которые позволят ей преодолеть вредные климатические влияния! — заключил физиолог.
Консилиум удалился, констатировав глубокое летаргическое состояние.
— Возвратить Гонду к жизни может только вливание небольшого количества родственной ей крови…
— Итак, она жива! — обрадовался Ибрагимов.
Целыми днями просиживал он в пещере, стараясь без крайней нужды не покидать ее. А с вечерней зарей, когда рассыпалась в блеклом небе золотистая пыль, когда замирала дневная жизнь, он отправлялся к морю. Погруженный в мечтания, Ибрагимов просиживал до-поздна на берегу, вслушиваясь в бурные всплески грохочущих волн.
Картины далекого прошлого вспыхивали перед ним. Он старался представить себе природную обстановку затонувшей Гондваны. Он мысленно уносился к тем временам, когда на островах-осколках погрузившегося в пучину Индийского океана материка расцветала культура погребенной родины Гонды.
«Сумели ли воссоздать мы в заповеднике близкие гондванским условия? Какой была природа в ее времена? Вряд ли тогда границы расселения человеческого рода — эйкумены — были так же обширны, как в наши дни», — думал он.
И сам себе отвечал, что значительно уже был захваченный человеком пояс земного шара, ибо организм древних ближе стоял к организму своих прародителей — человекообразных обезьян, рожденных и существующих лишь в жарких странах.
По ассоциации с фотографической точностью восстановилась разыгравшаяся у него с шимпанзе сценка. Опять нахлынуло неприятное сопоставление тела гондванки с телом животного.
Он решил подвергнуть анализу это впечатление.