- Я не призрак, месье де Кердрен, могила еще не закрывалась надо мной, хотя я и умерла для мира, для друзей, как и для врагов.
- Умерли? - машинально повторил Альфред.
- Вот тайна, которую мы скрывали от вас, - начал нотариус. - Точно, слух о смерти мадемуазель Лабар распространился в самую ночь отъезда вашего в эмиграцию, но ничего такого не было: спустя несколько дней она могла оставить город и полностью оправилась. Несмотря на это, она желала оставить сент-илекцев в том убеждении, что она действительно умерла, приняв такое решение с согласия матери. Если вы припомните тот случай, который послужил предметом для злословия соседей... С того времени мадемуазель Лабар поселилась в Нанте и жила очень уединенно, проводя время в добрых делах и молитвах. Когда по какому-нибудь случаю ей приходится бывать здесь, она всегда закрывается густым покрывалом, как вы видите.
В эту первую минуту смущения Альфред неспособен был понять никаких объяснений. Одно казалось ему ясным и определенным: Жозефина была жива.
- Так значит, это вас я видел у своего изголовья в продолжение того страшного горячечного припадка? - вскричал он с жаром.
- Меня.
- Я знал это! - восторженно продолжал Альфред. - Так эта небесная женщина, эти усердные попечения, эти утешительные слова, все это - было на самом деле! Жозефина, так вы помните и то, что в эту благословенную ночь, когда я уже думал, что я и вы не принадлежим больше этому миру, вы даровали мне великодушное и полное прощение?
- Я даровала вам прощение?! - проговорила Жозефина дрожащим голосом. - Не следовало ли скорее мне просить его у вас, месье де Кердрен? Разве я не знаю, сколько несчастий перенесли вы через одну особу... которую я должна любить и почитать, несмотря на ее проступки? Оскорбление, пагубное по последствиям, но в побуждениях своих скорее легкомысленное, чем злонамеренное, заслуживало ли такого долгого и жестокого наказания? Да это мне следует, месье де Кердрен, униженно просить у вас...
- Это не все, - прервал эмигрант, увлеченный своими воспоминаниями, - в эту сладостную незабвенную ночь, каждое событие которой запечатлено в моей груди, вы произнесли другие слова, Жозефина, еще более дорогие для моего сердца! Вы сказали... Ох! Это признание, исполненное для меня стольких надежд, и оно тоже было на самом деле?
Мадемуазель Лабар опустила глаза и покраснела: