Тот, к кому относились эти слова, откинулся на подушки и закрыл руками глаза, испустив глубокий вздох.
- Ты никогда не любил вспоминать об этом, - продолжал усач, - между тем, господин полковник, позвольте старому товарищу сказать вам, что тут не произошло ничего такого, чего вы могли стыдиться.
- Эти места, исполненные для тебя таких приятных воспоминаний, - ответил полковник изменившимся голосом, - напоминают мне о самых мучительных минутах в моей жизни.
- Вот чего я никак не могу понять, если только хандра твоя не связана со смертью того молодого человека, который...
Он не договорил, увидев, что лицо его приятеля исказила болезненная гримаса.
- Пожалуй, оставим этот предмет, - вздохнул он. - Хотя твое необъяснимое отвращение к этим местам огорчает меня тем более, что я сделаю тут, возможно, бессрочный привал...
- Что ты говоришь, Раво? - рассеянно спросил Арман Вернейль, которого читатель, без сомнения, узнал в полковнике. - Ты хочешь оставить службу?
- А почему бы и нет? Послушай, дорогой мой Вернейль, я вытесан совсем не из того дерева, из которого делают генералов и маршалов Франции. К тому же мне сорок лет, я капитан, имею орден, карьера моя сделана, и остается только одно: быть убитым или изувеченным в каком-нибудь сражении, а это ж ремесло мне наскучило. Вот я и решил, если дела пойдут на лад, снять мундир и поселиться в этом мирном уголке. Обзаведусь женой, ребятишками, кроликами, стану попивать пиво, продавать сыр и буду счастлив.
- Но зачем же, Раво, удаляться именно сюда, в Швейцарию, а не остаться во Франции?
- А ты разве забыл малютку Клодину, дочь протестантского пастора? - сказал Раво, бросив искоса взгляд на полковника. - Если так, то тем лучше, потому что, хотя и давно это было, а я помню, что девочка питала слабость к тебе. Знай, Вернейль, что в тот день, когда мы оставили деревню, я объяснился с прекрасной швейцаркой. Правда, мы насилу понимали друг друга, потому что она довольно дурно говорит по-французски, а я не более силен в немецком. Между тем я признался ей в своей страсти сколько мог красноречивее и назначил свадьбу после моего возвращения, которое, по тогдашним моим расчетам, должно было последовать по окончании военной кампании. Она обещала ждать. К несчастью, война затянулась, но наконец-то я здесь. В протестантских семьях обещание священно, потому я уверен в Клодине. Жениться на прелестной девушке, о которой я столько думал на биваках, в гарнизоне, в худые и хорошие дни! Посуди, Вернейль, имею ли я причину радоваться своему возвращению в эту благословенную деревню!