Леонс лишь рассеянно кивнул. По характеру он был скромен и не любил навязывать свое общение другим людям, но сегодняшняя его молчаливость объяснялась иными причинами. Приор заметил эту странную задумчивость и не мог не поинтересоваться ее причинами:
-- Что с вами, милый Леонс? -- спросил он дружеским тоном, в этот момент оба лошака шли рядом. -- Не больны ли вы или, может быть, также боитесь этого проклятого зверя и от которого да сохранит нас Бог?
-- Ни то, ни другое, дядюшка; я только думал...
-- О чем же, дитя мое?
-- Ни о чем, мой преподобный отец.
И юноша глубоко вздохнул. Бонавантюр наблюдал за ним украдкой.
-- Леонс, -- сказал он с важностью, -- я должен и похвалить вас, и побранить: похвалить за благородный энтузиазм, с которым вы заступились за меня и за ваших покровителей, фронтенакских банедиктинцев; побранить за то, что вы вышли из себя до такой степени, что вызвали на дуэль барона. Его грехи не извиняют вашей вспыльчивости.
-- Как? -- спросил Леонс с едва сдерживаемым возмущением. -- Неужели мне надо было спокойно выслушивать дерзкие речи Ларош-Боассо? Неужели надо было молча терпеть его хвастливую клевету о мадемуазель де Баржак?
-- Какое вам дело до мадемуазель де Баржак, мой милый?
Леонс наклонился вперед, для того чтобы подтянуть подпругу, но приор все равно смог заметить, как заалели щеки юноши.