-- Участь вашей дочери трогает меня, -- сказал он суровым тоном, -- но я не могу согласиться на то, что похоже на торг. Я не стану вам ничего объяснять, только знайте, что я не принимаю на себя никакого формального обязательства и не позволю предписывать себе никаких условий.
Фаржо не понял, сколько таилось тайных обещаний за этой наружной непреклонностью, и возразил с гневом:
-- Хорошо, хорошо, черт побери, я отомщу! Де Ларош-Боассо образумит вас. Я хотел вас пощадить. Я просил только за мою дочь, такую добрую, такую преданную, несмотря на мои проступки, такую несчастную... Вы безжалостны, ну, достанется же вам...
-- Довольно... уйдите!
-- Мы увидим, понизите ли вы тон, когда все узнают...
-- Молчите и уйдите, говорю вам. Не надо ли мне позвать кого-нибудь? Здесь нет недостатка в людях, которые вас терпеть не могут и охотно избавят меня от вашего общества.
Фаржо ушел ворча и с яростью в сердце.
Оставшись один, Бонавантюр тут же утратил свое спокойствие и твердость. Опустив голову, он сидел в мрачной задумчивости.
-- Я должен был сделать то, что сделал, -- прошептал он со вздохом, -- но сколько несчастий и стыда я предвижу, если этот человек приведет в исполнение свои угрозы!