-- Молчи!-- тихо и страшно повторилъ секретарь голосомъ, въ которомъ слышался едва сдерживаемый гнѣвъ.
-- Господи Боже! Недостаетъ, чтобы ты сталъ бить меня!
-- Не безпокойся. Слушай. Я мирился съ твоей пустотой и тщеславіемъ, которое поглощало на твои пестрыя платья и пиры все, что я зарабатывалъ, и шесть дней въ недѣлю мы чуть не умирали съ голоду. Я мирился съ этимъ только потому, что ты моя мать. Я мирился и съ недостаткомъ въ тебѣ порядочности, отчего я могъ давнымъ-давно развратиться, опять-таки потому, что ты моя мать. Но я не помирюсь, если ты погубишь это бѣдное, безпомощное дитя. Не льсти себя надеждой, что Марквардъ является сюда ради тебя. Можетъ быть, онъ и не отвергнетъ тебя, какъ одинъ изъ этаповъ своей жизни, но конечная цѣль его другая. Онъ ищетъ новыхъ ощущеній, онъ, которому приходилось испытывать столько всевозможныхъ ощущеній. Нечего качать головой. Я знаю, что я говорю. Мнѣ стыдно сказать это своей матери, но если я еще разъ встрѣчу его у насъ, я изобью тебя, да проститъ меня Богъ.
Съ этими словами онъ сдѣлалъ къ ней шагъ. Дрожа отъ страха, она отскочила къ стѣнѣ. Секретарь еще разъ бросилъ на нее взглядъ, повернулся и вышелъ изъ комнаты.
Дѣвушка продолжала спокойно сидѣть на стулѣ, попрежнему играя своимъ ножомъ, какъ будто ничего не случилось.
Комнатой секретаря служила бѣдная каморка на самомъ верху дома, подъ крышей. Видъ ея былъ мрачный и угрюмый. Если въ мансардѣ нельзя ожидать простора и комфорта, то можно было разсчитывать, по крайней мѣрѣ, на массу свѣта и широкій горизонтъ. Но это была особенная мансарда. Домъ былъ невеликъ и невысокъ, и казался настоящимъ карликомъ между двумя гигантами-сосѣдями. Изъ маленькаго оконца въ боковой стѣнѣ,-- впереди былъ чердакъ для сушки бѣлья, видны были только крыши и высокія трубы. Только вытянувъ шею и перевѣсившись, можно было увидѣть небо. Внизу былъ вонючій дворъ, а вверху тучами носился дымъ. Въ туманные дни, которые здѣсь нерѣдки, тяжелый воздухъ прижималъ его къ самому окну мансарды, а въ солнечные -- лучи никогда не попадали въ нее... Видно было только, какъ они золотили темныя черепичныя крыши и черныя трубы противоположныхъ домовъ. Лучшимъ временемъ для жильца этой мансарды была зима. Тогда снѣгъ таялъ на свѣту и вѣтеръ дулъ съ озера съ такой силой, что продувалъ и очищалъ всѣ углы и закоулки. Въ комнаткѣ, не имѣвшей камина, тогда было очень холодно, но ея обитатель, казалось, не замѣчалъ этого.
Нѣсколько цвѣтковъ росли за оконной рамой, не нуждаясь, повидимому, ни въ свѣтѣ, ни въ свѣжемъ воздухѣ. Они служили единственной чертой, примиряющей съ комнатой, они и педантичная чистота, составлявшая такой странный контрастъ съ остальнымъ домомъ.
Секретарь сѣлъ на низкій стулъ около окна, такъ что цвѣты совсѣмъ загородили отъ него всякій видъ. Несмотря на холодную погоду, распустилась почка анемоны. Ярко-красные прозрачные лепестки рѣзко выдѣлялись на темномъ фонѣ крышъ. Взглядъ секретаря упалъ на цвѣтокъ, и морщины разошлись на его лбу.
-- Фастрада,-- нѣжно прошепталъ онъ.-- Если бъ не ты, я отчаялся бы въ мірѣ и въ самомъ себѣ. Но какъ этотъ одинъ цвѣтокъ искупаетъ угрюмость этого мѣста, какъ горятъ его лепестки! Тѣмъ, чѣмъ этотъ цвѣтокъ является для комнаты, тѣмъ являешься ты для моей души.
Онъ сидѣлъ и смотрѣлъ на цвѣтокъ. Лицо его пылало. Вдругъ кто-то постучалъ въ дверь. Онъ нахмурилъ брови, но всталъ, подошелъ къ двери и открылъ ее. Когда онъ увидѣлъ, кто пришелъ, его лицо моментально измѣнило свое выраженіе.