Были подарки и для меня: драгоценное кольцо от ван дер Веерена и кошелек для золота, связанный моей женой.
- У меня нет теперь своих денег, - очень мило говорила она, - и тебе придется довольствоваться моим рукоделием.
Хотел бы я знать, о чем она думала, когда вязала этот кошелек.
Я поблагодарил ее и поцеловал ей руку: недаром я родом из Испании - страны этикета. Поцеловать ее в губы я не мог, если б и хотел.
Когда вечером все ушли, я под каким-то предлогом прошел через комнату, где стояли цветы. Навстречу мне пахнуло холодом. Рядом со столом, на котором стояли эти тропические растения, было настежь открыто окно, в которое врывался холод декабрьского вечера. Неужели его открыли слуги? Но ведь я предупреждал их о растениях. Окно оставалось открытым до моего прихода, не долее, и это было сделано, очевидно, для того, чтобы показать, что все это устроено умышленно.
К утру цветы еще не завяли, ибо комнате было все-таки довольно тепло, но они уже никогда не поправятся от холодной струи, так предательски обдавшей их в течение нескольких часов. Они расцвели под тропиками, и воздух голландской зимы им не под силу!
Первым моим движением было закрыть окно и спасти цветы. Не их вина, что ван Даален оказался еретиком и что я не повесил его в то время, когда мог. Не их вина, что отношения между мной и донной Изабеллой были таковы, как я их описывал.
Я подошел к окну, хотел было закрыть его, но в последнюю минуту раздумал. Я подарил цветы ей, они принадлежали ей, и она осудила их на смерть. Пусть совершится ее желание, пусть цветы погибнут. Жаль, что я забрал их у ван Даалена, они напоминали ему о жене. Но что сделано, то сделано.
Я открыл окно настежь. Если они должны умереть, пусть умрут скорее.
Не знаю, что подумала донна Изабелла, войдя в эту комнату на следующее утро. Меня там не было. Но, вероятно, она поняла меня, ибо никто из нас ни разу не упомянул больше о цветах.