- Я знаю это, так как именно я ухаживала за ними в последние часы их жизни. К несчастью, я явилась слишком поздно: я была занята с другими. Сначала я надеялась спасти одного из них, но горячка редко кого милует.
- Боже мой! - в ужасе закричал я. - Как вы бледны, какие у вас круги под глазами! Это не должно более повторяться.
- Я уже несколько недель помогаю, где могу. Несколько раз - не очень, впрочем, часто - мне удавалось сохранить жизнь. Но я буду стараться: может быть, мне удастся сделать больше.
- Вы не будете больше этого делать, ибо я вам этого не позволю, - печально сказал я.
- Каким же образом вы можете мне воспрепятствовать, дон Хаим? - спокойно спросила она, как будто мои слова были пустяком, который может уничтожить женское слово или прихоть.
- Сейчас я отведу вас домой, а вечером вокруг кварталов, зараженных болезнью, будет поставлена цепь солдат. Без моего разрешения туда не проникнет никто. Пока еще я хозяин в Гуде.
- Конечно, дон Хаим. И если вы употребите силу, то мне ничего не останется, как повиноваться. Но однажды вы просили меня сказать вам прямо, когда я в душе буду порицать вас. Если вы собираетесь принуждать меня сидеть сложа руки, когда во мне так нуждаются, то, значит, этот момент настал. Я знаю ход этой болезни, и меня здесь никто не может заменить. Если-бы другие женщины и захотели это делать, то они не имеют на это права - они жены и дочери. Вы как-то сказали, что вы немногим нужны. Но еще более немногим нужна я. Я спокойно перехожу от одного больного к другому, вкладывая в это всю душу и не боясь смерти. Почему же вы не хотите оставить меня в покое?
- Я отвечу вам, но не здесь. Я сейчас распоряжусь насчет детей, а затем отведу вас домой.
Совершенно бессознательно я заговорил с ней повелительным тоном. Она не отвечала и приготовилась молча повиноваться.
Я смотрел на нее, пока мы шли по улице. Ее прекрасное лицо поблекло, а в глазах было выражение какой-то грусти, которое тронуло меня до глубины души. Так не должно больше продолжаться.