На следующий день был назначен высочайший смотр войскам как гелен-джикского гарнизона, так и прибывшим туда еще 7 сентября 1837 года из Ново-Троицкого укрепления. Они были расположены в двух верстах от крепости, где кроме великолепной палатки, подбитой белым сукном с золотыми украшениями, заготовили блистательный фейерверк, -- словом, устроили все для торжественного приема царственного путешественника. К сожалению, прием не удался, так как северо-восточный ветер, поднявшийся еще 19-го числа, до того усилился, что не только разметал палатки, но опрокинул поставленные в козлы ружья. К довершению всего, в самом укреплении, 21-го числа в 7 часов утра, вдруг вспыхнул пожар, скрывший Геленджик в непроницаемую мглу окутавшего его дыма. Оказалось, что загорелись бунты провиантского магазина, причем огонь угрожал батальонному пороховому погребу, до которого начинали долетать искры от горевших рогож и циновок. Император в это время стоял на балконе своей квартиры и любовался смелостью и отвагой нижних чинов, которые, ободряемые его присутствием и руководимые его указанями, вытаскивали из погреба бочонки с порохом и ящики с патронами. К 11 часам пожар, наконец, прекратился, и государь отправился в лагерь. Подъехав к войскам, он слез с лошади и пошел по линии вдоль фронта, имея по правую руку наследника. Ветер в это время дул прямо в лицо войску с такой силой, что солдаты с трудом удерживались на ногах и при криках "Ура!" невольно отворачивались в сторону, причем многие закашливались и строили гримасы; ружья же держали на караул только левой рукой, а правой придерживали фуражки. Кто это не делал, тот стоял с обнаженной головою, так как ветер уносил фуражки в море. Обойдя войска, государь направился к палатке, которую с величайшими усилиями удерживала целая сотня казаков. После завтрака император вышел к войску и скомандовал: -- Войска, дети, ко мне, кто как есть и в чем попало!
Мгновенно все бросились к его величеству и окружили его густою толпою; некоторые даже влезли и поместились на деревьях. Государь благодарил солдат за усердную службу, со многими офицерами вступал в разговор, а генерала Вельяминова обнял и поцеловал.
Вечер этого дня был посвящен занятию делами, а 22-го государь простился с высшими чинами и, осенив их крестным знамением, на лодке азовских казаков, при несмолкаемых криках "ура", отправился на ожидавший его пароход, который, недолго спустя, скрылся на горизонте.
23-го числа император посетил Анапу, где, в сопровождении коменданта графа Цукато, посетил крепость, госпиталь и произвел смотр гарнизону. Утром того же дня его величество отплыл в Крым и, расставшись там с наследником, 25 сентября сел на пароход "Полярная звезда" и направился в Редут-кале.
II.
Слухи в Грузии о приезде императора Николая на Кавказ. -- Предварительные распоряжения к приему государя. -- Поездка корпусного командира барона Розена в Редут-кале. -- Остановка в Гори. -- Курьезный случай с профессором Кохом. -- Прибытие императора в Редут-кале. -- Его свита. -- Зугдиди. -- Кутаис. -- Малит. -- Сурам. -- Ахалкалаки. -- Гумри. -- Заложение церкви во имя св. Александры и переименование города в Александрополь. -- Прием турецкого сераскира Мамед-Асад-паши. -- Мастара. -- Сардар-абад. -- Поднесение государю ощипанного петуха. -- Эчмиадзин и патриарх Иоаннес.
В Грузии уже давно поговаривали о предположении императора Николая посетить Кавказ, но слухам этим не придавали особенного значения, пока, наконец, письмо графа Чернышева, от 18 марта 1837 года, к тогдашнему корпусному командиру барону Розену, не рассеяло все на этот счет сомнения. В Тифлисе немедленно была учреждена комиссия под председательством генерал-лейтенанта Фролова, с обязанностью изыскать средства к безостановочному проезду государя и устройству встречи, согласно высочайшей воле. Главная при этом забота комиссии состояла в приведении в относительно удовлетворительное состояние путей сообщения, хотя в какие-нибудь 5--6 месяцев немыслимо было что-нибудь сделать там, где дороги находились в первобытном положении. Тем не менее, работа закипела по всему тракту высочайшего проезда, порученного особенному попечению генерала Лачинова. Но лихорадочная суета охватила все учреждения, не исключая даже духовного, которое, вследствие общего вкоренившегося суеверия, распорядилось, чтобы во время пребывания государя в Тифлисе, духовные, во избежание всяких с ним встреч, не дерзали показываться на улицах.
Наконец, не было забыто испросить высочайшее соизволение на принятие в Тифлисе бала, на что и последовало согласие государя с разрешением как гражданским, так и военным лицам быть на бале не в башмаках, как то было принято, а в сапогах. Это обстоятельство весьма важное, ибо с самого занятия нами Закавказского края не представлялось надобности ни в башмаках, ни в бальной одежде, за которыми пришлось бы посылать нарочного в Москву.
Между тем, время уходило. Лето сменилось дождливою и ненастною осенью, какой не могли запомнить старожилы. Труды и усилия, потраченные на исправление дорог, не достигли цели, и государю, как мы увидим ниже, не раз приходилось во время поездок пересаживаться из экипажа на обыкновенную казачью лошадь или же ехать полсуток там, где в сухое время переезд совершался в какие-нибудь два-три часа. В виду устранения подобных неудобств, а главное, незапоздания прибытием в Редут-кале для встречи царственного путешественника, барон Розен еще в первой половине сентября выехал из Тифлиса. Проехав 70 верст, он остановился в городе Гори, где поместился в доме рядом с заставою, которая в то доброе старое время была весьма обыкновенным явлением на Руси. Расскажу здесь весьма забавный случай -- быть может, плод досужего воображения, но, тем не менее, сохранившийся в памяти некоторых закавказцев.
У барона Розена был повар, любивший топить горе в вине; в самый день приезда в Гори, он запил и пропал без вести. Случай этот крайне возмутил барона, приказавшего во что бы то ни стало отыскать и доставить ему виновного. Как на беду в это самое время через Гори ехал профессор Кох, направлявшийся к стороне Черного моря. А как о всяком проезжавшем приказано было доносить корпусному командиру, то дежурный вестовой, задержав почтенного ботаника, отправился заявить о нем барону. Услышав слово "Кох", барон приказал его высечь и представить в его присутствие. Вестовой возвращается, приглашает Коха следовать за ним, и, захватив с собой на пути двух-трех солдат, приводит его в отдельную комнату, где ему предлагает раздеваться.