Хлеб по существу, по правилу, надо было бы копить. Если его едят, то это уж своеобразная жертва, закланье. Это— серьезное, обрядное событие:
«В ржаном золотистом сияньи
Коврига лежит на столе,
Ножу лепеча: „Я готова
Себя на закланье принесть“».
Все и вся преломляется через вещь, через продукт, через «хозяйскую», кулацкую психологию. Та самая природа, что, вся обмусоленная елеем, изображалась храмом, — маниакально, превращается в своеобразно расширенное хозяйство:
«Оттепель — баба-хозяйка,
Лог, как беленая печь.
Тучка— пшеничная сайка
Хочет сытою истечь».