Катон14, бывши еще молод, сопровождаемый своим надзирателем, при входе в Силлины чертоги приметил отсеченные головы осужденных, вопросил: "Какое чудовище поразило толикое число римлян?" "Силла",-- ему отвечали. "Как можно! Силла поразил их и Силла еще жив?" Но ему возразили, что одно имя Силлы обезоруживает всех граждан. "О Рим! -- Катон тогда воскликнул, -- колико жалостно твое состояние, когда ты в обширности стен твоих не заключаешь ни единого добродетельного гражданина и когда ты не можешь никого более вооружить против тиранства, как такмо слабые мышцы юноши!" По сих словах, обратись к своему надзирателю: "Падай мне,-- сказал он ему,-- свой меч; я скрою его под своею одеждою, нападу на Силлу и умерщвлю его,-- Катон жив, и Рим еще свободен!".
Тот же самый Катон, когда убежал в Аттику, понуждающим его вопросить о себе оракула в храме Юпитера Аммона ответствовал; "Оставим оракулов женщинам, слабым душам и невеждам". Человек с характером, человек от богов независимый как жить, так и умереть умеет сам собою: он с равнодушием предстает своей "судьбине, знает ли он об ней или не знает.
Надобно, чтоб Пожарский и Минин воодушевлены были сильными страстями, устремясь пожертвовать первый своею жизнию, а другой всем своим имением для спасения своего отечества. Пожарский под Москвою -- пред войсками и, невзирая ни на какие препятствия, презирая козни Заруцкого, Трубецкого, освободил Москву -- Россию от ига польского, от самозванцев. Его умеренность и великодушие заставили отказаться от подносимой ему на российской престол короны -- он избрал с прочими законного наследника. Вот примеры, коим украшать должен нравственный надзиратель свои наставления и разговоры.
Сильные страсти выводят нас из случаев неизбежных, ими-то люди освобождаются от самых отчаянных обстоятельств. Они внушают им, что делать и говорить должно. Нужно для сего предмета привести сказанную Аннибалом воинам своим речь при Тизинском сражении15, и восчувствует всяк, что может произвести ненависть к неприятелям и страсть к славе. "Товарищи,-- говорит он им,-- небо предвозвещает нам победу. Римлянам, а не вам надлежит страшиться. Нет убежища для слабых, естьли будем побеждены, умрем без робости. Какой залог может быть вернее сей победы? Какой знак покровительства богов может быть чувствительнее? Они нас поставили между смертию и победою".
Когда македоняне, изнуренные под бременем войны, просили Александра, чтоб он распустил их, тогда величие и желание славы внушило сему герою сей горделивый ответ: "Ступайте, бегите, подлые и неблагодарные! Свет мною и без вас побежден будет. Александр найдет везде подданных и воинов, где только обретет человеков".
Кардинал Ришелье говорил, что человек слабого духа находит невозможность и препятствия даже в самых неважных предприятиях, в то время как самое отважнейшее кажется удобным человеку, твердую душу имеющему; пред сим горы уравниваются, а пред другим малые бугры в горы превращаются.
С сих лет, повторяю, когда всякое впечатление остается на всю жизнь, (нужно возбудить молодых людей думать о себе, что естьли они будут внимательны к сим наставлениям и разговорам; естьли будут обращены прилежно исследовать истины, познания и все те совершенства, какими разного рода великие люди себя ознаменовали,-- то от сего произойдет та польза, что всяк будет мыслить о себе, что и он таковым же учинится, столько же прославится, когда не перестанет продолжать исследовать причины, тех возвысившие, и, следовательно, когда будет находиться в подобных обстоятельствах, таковым же себя окажет. Невзирая на различность, от природы каждому предполагаемую, лучше человека возвышать, уверять, что он все может, нежели унижать дух его, что называется, поселить гордость благородную, возвышенную, которую не уничтожать, но восстановить во всяком человеке нужно. И поэтому не должно никогда говорить: "Ты противу такого-то никогда не успеешь, ибо ни дарования, ни способности твои сему не соответствуют". Сие значит погрузить человека в вечное уныние, навек "сделать робким, недеятельным.}. Небесполезно повторить здесь, что как в сих разговорах, так и в нравственных наставлениях постановление правительства должно всегда обращать на себя внимание нравственнаго надзирателя.
Потом представят им истины, противные предрассудкам общего мнения, и приуготовят таким образом средства к исправлению и просвещению оного.
Сии чувствования, сия надежда, каковые можно внушить с большею удобностию воспитанникам сего отделения, должны совокуплены быть с теми, кои могут искоренить вначале сказанный порок гордости, коему подвергает их назначение и благородство. Потом да будет главнейшим предметом нравственных разговоров чувствительное изъяснение нужды равенства {Здесь не разумеется сие пагубное и наглое равенство, не признающее никакого над собой начальства, но то, которое постановляет напыщенного знатностию и богатством своим честолюбца наровне с бедным, то равенство, которое одним токмо достоинствам отдает преимущество, наконец, то, которое права каждого гражданина, как сильного, так и слабого, как богатого, так и бедного, уравнивает в законе: что твердый глас его равен каждому состоянию и всем равно ощутителен. Неисключительное определение всех состояний детей в оне училище подведет, без сомнения, под одну черту знатного и незнатного и, следовательно, утвердит во всей силе гражданственное равенство.} человеческого; в них представят им почтение, каковое должно иметь к подобным себе, изобразят, сколь презрительно высокомерие и сколь низко быть тщеславным, научат, что власть без добродетели и достоинство без заслуги суть истинные причины надменной глупости, и дадут уразуметь, что кротость есть истинный знак возвышения души и превосходства разума; с ними рассуждать будут о взаимной зависимости людей, основанной на взаимных нуждах {При сих объяснениях нужно им дать совершенное понятие в рассуждении самого себя и сим самым познанием довести к открытию того, чем они обществу подобных себе обязаны. Растолковать, что, как бы различность, существующая между людьми, велика ни была, все согласно стремится, как то примечено, приобрести у_д_о_в_о_л_ь_с_т_в_и_я и убегать п_е_ч_а_л_и. Следственно, малейшее рассуждение каждого вразумить должно о обязанности каждого к существам, озаренным понятием, paвносклонным, чувствительным, как и сам, коих пособие, привязанность, уважение, снисходительность необходимы суть к его собственному благополучию во всякую минуту его жизни. И вот правило, которое всякий в обществе живущий человек иметь и говорить должен самому себе; "Я чувствителен, и все доказывает мне, что прочие таковы же суть, как я, так же способны чувствовать удовольствие и огорчение, я стараюсь приобрести первое и убегаю последнего, следственно, мне подобные существа имеют те же желания и те же страхи. Я ненавижу злотворящих мне или противуполагающих препятствия моему благополучию, следственно, я учинился бы предметом ненавистным для всех тех, коих бы хотению воля моя или действия воспротивились. Я люблю споспешествовавших моему собственному благополучию, почитаю составляющих приятное мне существование, и потому, чтоб быть взаимно любиму, почтену, уважаему от существ, мне подобных, и я должен споспешествовать к их пользе, благосостоянию, творя для них всевозможное". На сих-то столь простых и естественных правилах должно положить молодому человеку основание своей жизни.}; о признательности, каковой требуют обыкновенные труды ремесленных состояний в государстве, о ужасной неблагодарности, каковую должно возбудить в детях ненавистью к тем, кои гнусными поруганиями презирают и труды их, и бедность их состояния.
Надзирателю должно вразумлять воспитанников, в чем состоит счастие народное; что человек по состоянию своему есть член общества; под сим видом должен он жертвовать своею свободою, как скоро она не соответствует благу общественному; что он не иное что есть, как часть целого; и в сем качестве всякая похвала, заслуживаемая его добродетелию, превращается в похвалу общественную, которую приписывают члену какого-нибудь тела, части здания, части машины, когда говорят, что они с пользою занимают свое место, и производят желаемое действие.