-- Принуждение недолго,-- думала она,-- еще неделя, может быть, две, а там!.. Предвижу, какая сцена ожидает меня завтра в саду, но я предупрежу ее; скажу ему, чтоб он был тверд, подобно мне, скажу все, что велит благоразумие!..-- Я люблю, но не покажу этого и мое хладнокровие остановит его.. Сегодня я была робка, потому что не знала, что со мной случится; завтра буду смелее, предвидя бурю!..
Так рассуждала Эмилия, так ободряла себя, старалась казаться самой себе твердою -- пересчитывала, что ей завтра надобно будет говорить и улыбалась в обольщении самодовольствия, воображая, какие сильные доводы представит, какие убеждения употребит, чтобы возвратить Глинскому власть над самим собою; наконец, она составила целую речь, которая, казалось, должна была привести ее прямо к предполагаемой цели.
Глинский с раннего утра гулял по саду; вид его был веселый; можно было приметить на лице, что надежды льстили его воображению. Он ходил неровными шагами, улыбался, смотрел рассеянно перед собою и всякий раз, когда проходил мимо мраморного купидона, с усмешкою грозил ему, приговаривая: "Теперь я не боюсь тебя!" Он ожидал долго: терпение его было подвержено большому испытанию; он целую ночь боялся, что придет в сад, теперь думал, что графиня опаздывает; наконец она показалась; он бросился к ней навстречу.
Казалось, что желаемая для обоих минута наступила; оба приготовились встретить друг друга, но надобно было видеть, что сделалось с ними: все приготовления были забыты: Эмилия остановилась, отвечала с замешательством на робкий поклон Глинского, потом пошла, потупя глаза; он боязливо следовал за нею; оба молча подошли к мраморной скамейке, сели; Глинский начал первый:
-- Вы требовали от меня вчера, графиня, совершенной откровенности и потому я должен сказать вам, что у меня на сердце.
Бледная Эмилия трепетала как лист.
-- Постойте, Глинский,-- прервала она,-- ради бога, постойте... я запрещаю вам говорить, пока не скажу того, что мне надобно сказать вам...
-- Но, графиня, вы не знаете, как это мучит меня, как это раздирает мое сердце... я лю...
Испуганная Эмилия закрыла своею рукою губы Глинского.
-- Нет, Глинский, нет!.. мне очередь говорить,-- лепетала она дрожащим голосом.