Так точно передавал ей все свои впечатления, все последствия ее советов, что она каждое его слово, поступок,-- каждый благородный порыв считала уже своею собственностью, но не подозревала ничего за собою, не замечала, как собственное сердце перестало принадлежать ей самой.
Казалось, ничто не нарушало прежнего порядка вещей и каждый следовал своим привычкам; Клодина вертелась пуще прежнего с Глинским, но зато была скромнее с Шабанем, а графиня, несмотря что резвая кузина уже не говорила ей о русском, и что она сама почти не упоминала русскому о кузине, была уверена, что вертопрашество первой и угодливая резвость второго были следствием взаимной их склонности; если же темная мысль и рождалась в ее сердце, что она сама любит Глинского, то это было за Клодину, думала она. В такой странной и почти неестественной неподвижности были дела маленького, общества в доме маркиза.
Было воскресенье. Маркиз по какому-то случаю давал в этот день большой обед. Глинский, исправив некоторые обязанности по службе, возвращался верхом домой. У самых ворот, на мраморном столбике сидела худо одетая и, по-видимому, больная женщина. Привратник, вышедший принять лошадь Глинского, с грубостью начал гнать ее прочь и она, не говоря ни слова, встала и хотела идти, но слабость ее так была велика, что она, покачнувшись, должна была опереться о стену.
-- Не тронь ее, Базиль,-- сказал Глинский,-- она нездорова.
-- Есть здесь всякой дряни,-- отвечал Базиль,-- им только позволь тут останавливаться, так неловко будет проезжать в ворота.
-- Скажи мне, бедная женщина, что с тобою сделалось?-- спросил Глинский, подошед к больной.
-- Я больна уже несколько месяцев,-- отвечала она,-- и сегодня с раннего утра далеко ходила.-- С этими словами бледность ее увеличилась, она бы упала, если бы Глинский не взял ее за руку и не отвел в каморку придверника.-- Не сердись, Базиль,-- говорил он,-- мы с тобой можем также быть несчастливы.-- Привратник нахмурил брови и шел сзади Глинского, качая головою.
Больную посадили, дали ей рюмку вина: оно видимо ее укрепило. Это была женщина лет 30, довольно приятной наружности, но болезнь, нищета и неопрятность одежды много ее безобразили.
-- Где ты живешь?-- спросил у нее с участием Глинский.
Больная назвала ему улицу и номер дома.