Глинский был во фраке и думал, что усатый человек не узнал его, он встал и, подошед к нему, сказал:
-- Милостивый государь, я не знаю ваших причин, по которым вы говорите так дурно о русской гвардии, и не хочу знать их; но я должен объявить, что я русский и, следственно, продолжение вашего разговора в этом тоне будет не у места.
Усатый человек узнал и прежде Глинского, но, мстя ему за вчерашнее предпочтение, а может быть, и за сегодняшний отказ графине Гогормо, он продолжал говорить по-прежнему, не обращая внимания на слова Глинского.
Глинский во всякое другое время вспыхнул бы, но сильная грусть придала ему хладнокровия; он подступил ближе к человеку с большими бакенбардами и сказал твердым и спокойным голосом:
-- Вы ошибаетесь, государь мой, говоря, что мы не умеем обращаться с порядочными людьми; чтоб доказать вам, что мое воспитание кончено и я могу дать урок в учтивости самому французу, позвольте мне спросить ваше имя?
Кавалер Почетного легиона надел шляпу, протянулся на стуле, сложил руки на груди и засвистал "Vive Henri IV"! Эта ария означала, что он роялист; она служила как будто масонским знаком для всех эмигрантов.
-- Впрочем, это для меня все равно,-- продолжал Глинский,-- если вы не сами надели на себя этот крест, то, конечно, он ручается за ваше имя, и если все, что вы говорили насчет русских, клонилось к тому, чтоб затронуть меня -- я к вашим услугам и требую удовлетворения.
Усач продолжал насвистывать, глядя насмешливо в глаза Глинскому.
-- В таком случае ты подлец и негодяй,-- сказал Глинский.
-- Sacré tonnerre! {Гром и молния! (фр.).} -- заревел усач, вставая.-- Я научу, как должно говорить с такими людьми, как я! не угодно ли сделать прогулку au pré aux cerfs? {в олений луг (фр.).}