Так беспорядочно, бессвязно писал Аммалат, чтобы обмануть время и развлечь душу; так старался он обмануть самого себя, подстрекая себя местию, когда истинная вина его кровожадности, то есть желание владеть Селтанетою, пробивалась в каждом слове. Чтобы придать себе дерзости на злодеяние, он выпил много вина и, опьянелый, с ружьем кинулся к палатке полковника; но, увидя часовых у входа, раздумал: врожденное в азиатце чувство самохранения не погасло и в самом безумии. Аммалат отложил до утра совершение убийства, но спать не мог он, но разгулять тоски своей не мог он… и, войдя снова в палатку свою, он схватил за грудь крепко спящего Сафир-Али и сильно потряс его.
— Вставай, соня! — вскричал он ему. — Уже заря. Сафир-Али приподнялся с недовольным видом и, зевая, отвечал:
— Я вижу только винное зарево на твоих щеках. Спокойной ночи, Аммалат!
— Вставай, говорю я тебе! Мертвые должны покинуть гробы навстречу нового пришельца, которого обещал я им для беседы!
— Помилуй, братец, разве я мертвый? Пускай себе встают хоть сорок имамов[82] с дербентского кладбища, а я хочу спать.
— Но ты любишь пить, гяур, и ты должен пить со мною,
— Это иное дело… Наливай полнее… Алла верды![83] Я всегда готов пить и любить.
— И врага убить!.. Ну, еще… за здоровье черта, который друзей оборачивает смертельными врагами.
— Так и быть!.. Катай за здоровье черта! Бедняжке нужно здоровье; мы вгоним его в чахотку с досады, что не удастся нас поссорить.
— Правда, правда, люди не нуждаются в нем для злобы… С Верховским и со мной он бросил бы карты… Но и ты не отстанешь, надеюсь, от меня?..