Не то бывает наедине, на кладбище,-- хотя оно только область тления, только хранилище бренных останков человека, а не поле смерти. Безмолвие гробниц навевает на душу какую-то священную тишину: сердце усмирено, страсти улегаются, умственное ухо внемлет вещаниям могил, предвещаниям будущего. Мнится, дружный голос возникает из земли, и будто знакомые тени толпятся около, манят к себе: душа рвется из оболочки, и взор хочет пронзить мрак ночи. Такими мыслями, такими мечтаниями был занят я, сидя на гробовом камне,-- и месяц уже сиял высоко надо мною.
На одном из холмов я давно видел женщину, стоящую над могилой... она была высокого роста, и длинное красное покрывало широкими складками струилось до земли,-- но как подобные явления вовсе не редки в землях мусульманских, где частые поминки по умершим считаются священным долгом для оставшихся,-- я не обращал на нее внимания. Не раз бродящие окрест взоры мои останавливались на стройном стане ее, и снова погруженный в задумчивость, я забывал о ней, забывая всё земное. Но вот протекло более четырех часов, как я на кладбище, и она не трогалась с места, не изменяла положения: она сама казалась истуканом надгробным. Это изумило меня. Мусульманка -- и в такой поздний час -- посреди неверных, вблизи русского стана? Правда, что турчанки скорее одноземцев своих ознакомились с великодушием русских, и в городе, не страшась, ходили поодиночке,-- но вечером и за городом -- никогда. Гибельная ревность своих страшила их во сто раз более, чем встреча с победителями, и бумажный фонарь был необходимым условием для тех, которых необходимость принуждала выйти ночью на улицу в сопровождении мужа или родственника. Любопытство подстрекнуло меня, и, забросив на плечо полу плаща, я тихими шагами пошел к незнакомке.
Холм, на котором стояла она, занят был армянским кладбищем, сливающимся с прочими. Смерть помирила враждующих: правоверный лежал рядом с христианином; жертва и палач вместе -- крест подле столба, увенчанного чалмою. Я приблизился. Я уже стоял перед незнакомкою,-- но она не видала, не слыхала меня. Красное покрывало ее отброшено было с лица -- и как прелестно, как выразительно было бледное лицо ее, обращенное к небу!.. на полураскрытых коральных устах исчезал, казалось, ропот -- и дико блуждали в пространстве черные ее очи. Какая безотрадная горесть напечатлена была на этом высоком челе, какое гордое отчаяние сверкало из этих бесслезных очей, какие горькие жалобы таились в этой белоснежной груди, волнуемой вздохом неразрешимым!! Есть чувства, которых не дерзал еще выразить ни поэт, ни живописец -- такое безмолвное чувство трепетало в каждой жилке красавицы... Сердце мое сжалось, и глубокое соучастие вырвалось речью... Тон голоса смягчил нескромность вопроса.
-- Ханум (госпожа)!-- сказал я ей по-татарски [*],-- ты, верно, оплакиваешь родного?
[*] - Татарский язык Закавказского края мало отличен от турецкого, и с ним, как с французским в Европе, можно пройти из конца в конец всю Азию - автор.
Турчанка вздрогнула, но не закрыла лица по общему обычаю азиаток: властительное чувство тоски убило в ней все другие заботы. Казалось, она пробудилась от тяжкого сна моим голосом... Взоры ее остановились на мне,-- но ответ ее был едва внятен,-- она будто разговаривала с сердцем своим...
-- Да, я оплакиваю родного,-- сказала она.-- Он был мне все на земле: отец мой, брат мой, любовник, супруг! Как заботливый родитель, он дал мне новую душу... как нежный родственник, лелеял меня,-- как страстный жених, любил меня,-- и я любила его,-- примолвила она.-- Но это слово пронзило мою душу...-- Она склонила голову на сжатые судорожно руки.
-- Утешься, красавица,-- сказал я,-- твой милый теперь в раю.
Лицо ее вспыхнуло.
-- Да, он стоил любви самих небожительниц Гурий еще на земле!-- отвечала она.-- Но я знаю его сердце -- оно бы стало и с ними грустить о верной подруге, которая для самого Азрафила не изменит ему и мертвому. Нет, ревность моя к небу была бы напрасна. Не в рай Магомета -- в рай Аллы улетела светлая душа его -- он был Христианин!