-- Это значит, дай Бог поспеть туда к обеду,-- заметил Зеленский,-- здешнее "близко" длиннее коломенской версты.
-- Однако ж как близко, добрый человек? -- повторил князь.
-- В старину было пять миль, паночек, да панья смиловалась: велела только трем быть.
-- Добрая же у вас панья.
-- И храни Бог, какая добрая: сама нам сказывает, что за нас в церкви молится; да пан эконом нас обманывает: последнюю корку и курку отнимает, а в год кожи две, три обновит -- а все говорит: "Панья велела".
-- Ну, брат Зеленский, это, видно, по-нашему: у ханжей и на Руси одним кошкам масленица.
-- Какое сравнение, князь, житью русского мужичка с польским -- тот не продается наряду с баранами, и, дождавшись Юрьева дня,-- поклон да и вон от злого боярина. А здесь холопа и человеком не считают; его же грабят да его же и в грязь топчут. Я знаю одного пана, который отдает выкармливать своих щенков кормилицам, отымая у них грудных младенцев.
-- Это клевета,-- сказал Серебряный, содрогнувшись.
-- Дай Бог, чтобы это была клевета. Что греха таить, князь, я вырос на отнятом хлебе, я привык с малолетства гулять на счет крестьянина и в чужбине и на родине; совесть у меня не из застенчивых, а, право, сердце поворачивается, когда посмотришь, бывало, что делают паны со своими холопами.
Князь долго ехал в молчании... время летело.