-- Моя милая неразлучная, князь,-- эта фляга. У меня сердце прыгает, когда я ласкаю любезную ее шейку,-- а поцелуюсь с ней -- искры из глаз сыплются. Не хочешь ли перемолвить с роденькою -- ведь вы оба Серебряные! В ней же сегодня заморский ум...
-- Этот гость хозяина вон выживает: у меня и то голова кружится.
-- Пустое, приятель: пей посмелей -- ум хорошо, два лучше.
(Чокаются и пьют.)
-- Все это правда -- только до тебя, дядя, не доедешь околицами: помнишь ли ты Вариньку Васильчикову -- ту самую девушку, лет четырнадцати, на которую не раз любовались мы в царских сенях, когда тетка ее, княгиня Татева, приезжала на поклон к Марине?
-- Кажется, припоминаю... мы, впрочем, глазели тогда на всех пригоженьких, рады, что по новому обычаю они стали ездить во дворец без фаты... ну да что же из этого?..
-- То, что у меня сердце памятливее твоих глаз. Ты знаешь, что, сдружась с поляками, я был принят хорошо даже у царицы, а старуха княгиня, не помня души в своей племяннице, везде таскала ее с собою. Это дало мне случай познакомиться с ней покороче,-- словом сказать, девушка мне крепко поглянулась. Вот настала и суматоха, и мы давай рассчитываться за хлеб, за соль с гостями незваными, давай резаться с прежними друзьями. Я был сперва под знаменами героя Шуйского-Скопина на севере, а потом, когда он умер, когда семибоярщина сверзила царя Василия, то с разными налетами, не сходя с поля, дрался я то с самозванцами, то с запорожцами, то с поляками, перелетал из места в место, и, разумеется, мне некогда было думать о невесте. Когда справили мы под рукою Пожарского знатные проводы Жолкевскому -- и победителями вошли в Москву,-- грусть меня взяла пуще прежнего: днем и ночью все она перед глазами; я ходил, будто потерял что драгоценное,-- и что ж узнаю? Княгиня Татева умерла, а мать, сказали мне, увезла Вариньку в псковские свои вотчины. В это время пришла моя челобитная об увольнении; трехлетняя разлука меня истомила -- я решился. Прошусь на твое место осадным стрелецким головою в Опочку и, назначенный, скачу сюда сломя голову...
-- Чтобы найти свой клад похищенным! Дворянка Варвара Васильчикова два года как увезена литовцами.
-- Увезена! -- вскричал князь Серебряный, пылая гневом,-- увезена! И ты, военный начальник здесь, не заставил возвратить добычи, не искал, не отбил ее? Русскую дворянку выкрали из-под твоих пушек, и ты говоришь о том, как о продажной курице! Между тем, если бы у тебя отбили бочонок с фряжским вином, ты бы весь край поднял на царя. Это непростительная беспечность, это стыд русскому!
-- Все ли ты кончил? -- хладнокровно сказал Агарев, расправляя усы свои и барабаня пальцами в донышко опрокинутой стопы.