-- Проклятые каменья! и сквозь солому ребра переломали -- а уж так сыро, что я обрасту мохом, если еще ночь здесь заночую!
-- Экая неженка! от одних суток размяк, словно пряник от дождя. Потерпи немного -- здесь не век вековать. Коли не в ночь, так уж, верно, к свету этого русского забияку -- в землю, а мы -- в постель! спи хоть до преставления света!
-- Черта с два в землю: паны гости за него взъерошились, да и сам пан Лев в упрос просит старика!
-- Слышь ты, старик и слышать не хочет: рвет и мечет встречного и поперечного. Заклялся его извести, так не спустит. Уж двенадцати рейтарам велено в исправе ружья держать... хочет на вороты, да и "циль-паль".
-- Хоть бы посмотреть, как его распалят, я отродясь не видывал, как добрых людей расстреливают.
-- Нет, я так, слава Богу, и видел, и сам палил; было смеху вдоволь, когда жида Берку за разводку вина потянули к Иисусу; бедняжка не успел перекреститься, ан хлоп -- и как не было!
-- Тут, брат, и православному не до креста, не то что еврею -- да полно, верно ли это сбудется?
-- А вот так-то верно, что я готов о кварте водки заклад держать! Старый пан при мне наказывал ловчему, чтобы все было готово, покуда гости спят!
Князь Серебряный был мужествен от природы и от привычки, и только одно сомнение, одна неизвестность могли волновать его, но когда опасность превратилась в достоверность неизбежную -- он хладнокровно встретил весть о смерти, с которою так свыкся в семилетние мятежи. Правда, природа взяла свое после борьбы различных страстей и опасений -- слезы градом покатились из его очей, когда он вздумал о родных, о родине, о славе, для коих он жил, для которых уже погибнет в цветущем возрасте. Но подумал уже без страха.
"Я сожалею только об одном,-- сказал он самому себе,-- что умру бесславною смертию, а не на стене Опочки. Я виновен, что слушался более сердца, чем долга,-- но кто бы не сделал того же для выручки несчастной сироты... Прочее в руке Бога. Не в моей воле было забыть ее, не в ее власти любить меня -- пусть будет то, что нам обоим написано на роду".