— У него их тысячи, барон, и все на золотом поле.
— Хоть весь он рассыпься червонцами, — я не соглашусь раздвоить[11] свой щит с вывескою.
— Вспомните, барон, что Эдвин кровью выручил вам отнятое Унгерном, неужели за великодушие заплатите вы неблагодарностию?
— Добродетель — не титул…
— Мы производим его в командоры шварценгейнтеров! — гордо возразили старшины сего сословия. — Он заслужил это достоинство храбростию.
— Слышите ли?.. — сказал доктор. — Это почти рыцарское достоинство!
— Батюшка, — вскричала, наконец, Минна, будто вдохновенная, — он оживает, мой Эдвин оживает. Простите, — продолжала она, обливая грудь отца горькими слезами, — я люблю Эдвина, я не могу жить без него… В руке моей вольны вы, но мое сердце навечно принадлежит Эдвину.
Казалось, она истощила все силы души и тела, чтобы выговорить слова сии, и, сказав их, как лилия, поникла головою и без чувств опустилась на плечо отца.
Это тронуло Буртнека более всех доводов. В гербе его не было сердца, но оно билось в груди отеческой. С нежною заботливостью поддерживая дочь левою рукою, он веял над ней перьями шляпы, хотел поцелуем призвать в нее жизнь, и даже слеза блеснула на непривычной к тому реснице.
Между тем добрый Лонциус наступал на него сильнее и сильнее: