В 1825 году Погодин вступил преподавателем в университет: сначала он преподавал всеобщую историю студентам первого курса; в 1828 году ему поручен был курс новой и русской истории на этико-политическом отделении (юридический факультет); в 1833 году после выхода в отставку профессора Ульрихса, Погодин избран ординарным профессором всеобщей истории; а в 1835 году был переведен с кафедры всеобщей истории на кафедру русской, которую и продолжал преподавать до 1844 года, после чего оставался только академиком русского отделения (выбран в 1841 г.). Не бывши слушателем Погодина, я не могу передать собственных воспоминаний; но вот что говорил на юбилее, покойный уже теперь, И.Д. Беляев о способе преподавания Погодина: "Вы обыкновенно приходили на лекции с кипою книг и, высказавши нам то или другое положение, то или другое выработанное вами решение, и высказав его кратко и прямо, раскрывали книги и читали из них те места, на основании которых вы дошли до такого-то результата, и затем живо и занимательно объясняли приемы, которые были вами употреблены при вашей работе. Таким образом, мы за один раз узнавали от вас и новое исследование, и способ, как дойти до результата, найденного вами. Но вы не останавливались на одном указании пути, а задавали и нам работы для домашних занятий, и наши работы всегда были прочитываемы вами со вниманием и сдавались нам с замечаниями, а по иным работам вы вызывали подавших к себе на дом и подолгу беседовали с ними, и давали им или указывали книги, которые нужно прочесть. Кроме того, для каждого студента ваш кабинет и ваша библиотека были открыты по праздникам; здесь иные справлялись по книгам, иные спрашивали ваших указаний и сидели по несколько часов, а иные просили книг себе на дом". О нравственном влиянии лекций Погодина превосходно говорил на том же юбилее князь В.А. Черкасский: "Вокруг его кафедры, -- сказал он, -- охотно собиралась университетская молодежь. Ее привлекало не щегольство изложения, не внешнее красноречие преподавателя, но, независимо от существенных ученых достоинств курса, его живое, беззаветное, горячее отношение к делу. Он читал нам русскую историю по источникам, знакомил нас не с одними внешними явлениями истории, но и с сокровенным внутренним их смыслом; он учил нас любить науку, любить и уважать Россию, ценить те великие тяжелые жертвы, которые древняя Русь умела принести ради сохранения своего самостоятельного бытия и создания единственного устоявшего в бурях истории славянского государства; он учил нас сознавать себя русскими, членами одной русской, -- одной общей, великой славянской семьи". Таков был Погодин в своем преподавании; таким он оставался и во всей своей общественной деятельности. Никогда не гоняясь за внешностью, он всегда старался уловить внутренний смысл, а потому и лекции его, к форме которых -- и по собственному признанию -- он никогда не готовился, имели такое глубокое влияние. Даже преподавание чуждого ему предмета -- всеобщей истории -- осталось не без результата. Сознавая недостаток в русской литературе книг по всеобщей истории, Погодин решился распределить свое преподавание таким образом, чтобы на каждый год избирать две эпохи одну из древней, другую из средней или новой. Для этого он предполагал делать извлечения из классического сочинения по выбранной эпохе. Началом этого предприятия послужило издание "Лекций по Герену о политике, связи и торговле древнего мира" (2 т. М. 1835-37)*. В эпоху своего профессорства Погодин начал свое знаменитое Древнехранилище, книжная часть которого (рукописи, старопечатные книги, автографы), хранясь в настоящее время в Публичной библиотеке, составляет ее честь и гордость. Кто из ученых не пользовался сокровищами этого древнехранилища! Как не удивляться тому, что частный человек на ограниченные средства успел составить такое обширное собрание! Это было возможно только при обширных связях Погодина, при его способности сходиться с простым человеком.
______________________
* Кроме того, Погодиным было еще издано несколько книг по всеобщей истории: "Всеобщая История для детей" Шлецера, в его собственном переводе (М. ч. I, 1829, ч. II, 1830); "Древняя история" Гарена (в переводе Кояндера), "Средняя история" Де-Мишеля (в переводе студентов 1 курса), и начало перевода немецкого издания Historisches Taschen-Bibliotek, которое появилось под именем "Всеобщей исторической библиотеки" (вышло 14 томов)
______________________
Занятия преподавательские не только не мешали литературной деятельности Погодина, но еще усиливали ее. Мы уже видели, что и на кафедре университетской Погодин являлся не художником слова, не проповедником отвлеченной науки; напротив, в науке он искал опоры своим инстинктивным воззрениям; на кафедру смотрели как на средство не только передавать свои воззрения, но и одушевить ими слушателей. Для этого ему не нужно было прибегать к подделке фактов, напротив -- в фактах он находил подкрепление своих заветных воззрений. Воззрения эти были не философской системой, а верой, потребностью его духа: они зародились в нем в той простой русской семье, в которой он вырос, поддерживались событиями двенадцатого года, укреплялись всей русской литературой времен его молодости: от "Русского Вестника" Глинки до "Истории Государства Российского". Воззрения эти, которые в подробностях видоизменялись во всю жизнь Погодина и никогда не сложились и не могли, по живости и впечатлительности его характера, сложиться в цельную систему, оставались всегда одинаковыми в своей сущности; а сущность их заключалась в том, что величие России создано всей ее историей, всей деятельностью ее народа; уважение к прошлому, к этой истории, к этому народу, составляет необходимое условие ее будущего величия. Многие думают так же, но немногие живут, однако, этой мыслью, немногие умеют радоваться более всего тому, что их земля идет по верной дороге, и печалиться, видя отклонения, хотя бы и временные. В ком жив этот огонь, тому могут быть прощены многие человеческие слабости и недостатки. Огонь этот был у Погодина, "сердитого стоятеля за Москву, за русскую землю". Вот почему он не мог запереться даже в университетской аудитории, не мог уйти от "злобы дня" даже в чистую науку и рано явился журналистом. Издав в 1826 году ученолитературный альманах "Урания", он в 1827 году приступил к изданию журнала "Московский вестник", который и продолжал четыре года (1827-1830).
В журналистике то было время преобладания "Московского телеграфа" (1825-1834). Ни полумертвый "Вестник Европы", который только в последние два года гальванизовал остроумный Недоумка (Надеждин), понятный, впрочем, очень немногим и очень многим даже из понимающих несимпатичный, ни сухой "Сын Отечества", ни специальные "Отечественные записки" и "Северный архив" -- не могли бороться с мощным журнальным атлетом, органом которого служил "Московский телеграф", поддерживаемый почти им одним. Высокодаровитый, живой по своей природе, Полевой был рожден быть журналистом: "Русь меня знает и я знаю Русь", -- говорил он, и был прав. Действительно, редко журналист угадывает свою публику так хорошо, как угадал ее Полевой, и успех вполне законно наградил его старания. "Телеграф" был журнал чрезвычайно разнообразный; в нем было всего понемножку, начиная от высших философских воззрений и политико- экономических теорий, до модных картинок, еще долго сохранявший свою привлекательность для русского подписчика. К сожалению, Полевой не был приготовлен к своей деятельности серьезным образованием, которое, впрочем, в то время (да и в одно ли то время?) было редко в России; спешная журнальная работа мешала ему углубляться во многое. Глубоко любящий Россию (для нас в этом нет сомнения), полный энтузиазма к только что узнанным выводам европейской науки, он спешил передать их России, искал на скорую руку применения к русской истории и, конечно, передавал иногда слишком поспешно, применения находил далеко не всегда верно. Оттого, находя многочисленных поклонников в публике, Полевой находил многочисленных противников в литературе, к числу которых принадлежали, с одной стороны, старые литераторы, недовольные его непочтительным отношением к их трудам, с другой -- люди более серьезно образованные, недовольные его поспешной передачей европейских идей, его слишком легким отношением к науке. Число последних было довольно значительно в Москве. Они составляли кружок, группировавшийся около молодого Веневитинова, одного из числа тех высокодаровитых и симпатичных юношей, которым было суждено нравственным своим влиянием, более чем трудами, немногочисленными потому, что судьба не дала им жить долго, оставить по себе вечную память. Кружок этот решился издавать журнал, редакцию которого принял на себя Погодин, и в котором вкладчиком явился сам Пушкин. Начался "Московский вестник", успех которого был весьма ограничен, почему, просуществовав четыре года, он закрылся. Просматривая теперь "Московский Вестник", нельзя не видеть в нем журнала весьма серьезного: печатая много изящных произведений Пушкина, Баратынского (лучшее стихотворение которого, "Смерть", появилось в "Московском Вестнике"), Языкова, Веневитинова и др., он печатал исторические материалы, ученые статьи, и оригинальные, и переводные (очень часто с немецкого), замечательные критические статьи: статья Шевырева об "Елене" Гете, предпочитаемая Веймарским Юпитером статьям Карлейля и Вильмена, помещена там же. За всеми новыми книгами по русской истории "Московский Вестник" следил пристально, хотя иногда и чересчур странно. Этим характером отличаются преимущественно статьи об "Истории русского народа"*. К сожалению, "Московский Вестник" был часто не по плечу тогдашней публике: так, в нем помещена была остроумная, тянувшаяся в нескольких книжках статья: "Взгляд на кабинеты журналов", где журналы сравниваются с разными державами и лицами историческими ("Телеграф" с Дмитрием Самозванцем). Сколько сведений необходимо для того, чтобы понимать эту статью? Можно ли, напечатав ее теперь, надеяться на большой успех? Статью эту литературное предание приписывает самому Погодину (услышано от Грановского), что едва ли не верно. Окончив издание "Московского Вестника", Погодин участвовал своим статьями в "Телескопе", "Ученых Записках Московского Университета" и т.п., издав несколько книг, из числа которых замечательны -- известное сочинение Кирилова "Цветущее состояние российского государства после Петра В." (М. 1831) и перевод (с Шевыревым) "Славянской грамматики Добровского" (М. 1833) и т.д.**
______________________
* Когда в "СПб. Вед." 1872 г. появилась статья П.Н. Полевого о "Древн. русск. ист.", Погодина, М.П. писал мне: "Кажется, будто тень Полевого встала из гроба мстить за статью 1830 г.". Цитирую на память, так как не мог отыскать письма в своих бумагах.
** К этому времени, главным образом, относятся поэтические произведения Погодина: драмы и повести. Мы о них говорить не будем; вспомним только, что "Марфу" хвалил Пушкин, а повести одобрял Белинский ("Телескоп", 1835).
______________________