Онъ опять оглядѣлъ комнату. Всѣ лица были обращены къ нему, всѣ глаза устремлены въ его глаза и нѣкоторымъ казалось, что онъ насквозь видитъ все, что творится въ ихъ душѣ. Но, быть можетъ, это происходило отъ того, что ихъ нервы были возбуждены.
Слѣпая дѣвушка, Цецилія Лангстонъ, сидѣла какъ разъ передъ нимъ. Рядомъ помѣщалась ея компаньонка Гетти Медлокъ. Цецилія сидѣла въ ея обычной, пассивной позѣ, сложивъ руки на колѣняхъ, но щеки ея горѣли, и она была взволнована странной музыкой и колокольчиками, и удивительными рѣчами о сверхъестественныхъ силахъ молодаго человѣка съ мягкимъ и музыкальнымъ голосомъ. Пальцы ея нервно сжимались и разжимались, губы дрожали и были полураскрыты.
-- Гетти, шептала она,-- почему онъ умолкъ? Скажите мнѣ... скажите мнѣ, что онъ дѣлаетъ?
-- Онъ проситъ м-съ Треси Ганли поиграть что-нибудь. Она теперь играетъ.
-- О! какъ ея игра груба и пошла послѣ той музыки. Говорите, Гетти, что еще дальше?
-- О! значитъ правда? неужели же это правда? возможно ли, чтобы это была правда?
Странный вопросъ въ устахъ дочери медіума. Гетти поблѣднѣла и не спускала глазъ съ Пауля.
-- Теперь онъ стоитъ совсѣмъ тихо и медленно обводитъ глазами комнату: онъ глядитъ на Сивиллу и на лэди Августу. Онъ глядитъ... о! онъ глядитъ... на меня.
Она больше ничего не сказала. Глаза мага встрѣтились съ ея глазами, и она встала и пошла по комнатѣ мимо всѣхъ и остановилась передъ нимъ.
-- О! дочь моя! дитя мое! закричала Лавинія Медлокъ. Но голосъ звучалъ радостью и удивленіемъ, а не страхомъ. Никогда доселѣ не видѣла она такого выраженія на лицѣ дочери: оно говорило -- мать съ восторгомъ признала это -- о болѣе высшемъ дарѣ, чѣмъ ея собственный -- о чудномъ и удивительномъ дарѣ ясновидѣнія.