За телегой, поднимая густую пыль, степенно шла уже целая толпа мужиков и баб. Мой Кузя соскочил с телеги и, держа вожжи в обеих руках, тоже шел с краю дороги торжественно, как на настоящих похоронах.
— Это что же, жена его? — тихо спросил я у плечистого усастого мужика, который, нахмурившись, шагал около самого колеса, — старушка-то?
Мужик посмотрел на меня с удивлением.
— Зачем жена? — спокойно сказал он. — Это просто так, плакальщица. Он не нашей деревни, Андреич-то. Дальний.
А старушка, не отставая, семенила рядом с телегой и еще пуще завывала.
Уж ты, милый друг мой, любезный,
На кого ты нас оставил, опокинул?..
По темному, как седельная кожа, сморщенному ее лицу быстро катились настоящие крупные слезы.
— Да ведь он же еще живой, — сказал я. — Чего же она вопит-то?
— Для порядку, — неохотно ответил мужик. — Затем и вопит, чтобы помирать легче было.