(Елиз. Дмитр. Б--ой.)
Я только что окончилъ одну изъ моихъ поѣздокъ по невѣдомымъ странамъ, и куча живыхъ впечатлѣній, просится на бумагу. Какъ-то страшно высказывать печатно всѣ эти ощущенія и мысли, еще недостаточно провѣренныя размышленіемъ и справками, часто схваченныя налету; но я берусь теперь же за перо, чтобы сохранить въ моихъ замѣткахъ тотъ характеръ первоначальнаго личнаго впечатлѣнія, которымъ не слѣдуетъ пренебрегать и который въ иныхъ наблюденіяхъ даже имѣетъ особую цѣну.
I. Изъ Владиміра до Вязниковъ.
Нынѣшній разъ мои странствованія начались Владиміромъ на Клязьмѣ, этимъ пока послѣднимъ пунктомъ всемірной сѣти желѣзныхъ дорогъ. "Здѣсь смотрѣть нечего: какъ только пріѣхали, прямо изъ экипажа спѣшимъ на станцію желѣзной дороги", говорятъ мнѣ два петербургскихъ пріятеля, которыхъ я встрѣтилъ во Владимірѣ и которые возвращались въ Петербургъ изъ поѣздки во внутреннія губерніи. Во Владимірѣ дѣйствительно смотрѣть нечего (кромѣ развѣ Дмитровскаго собора, возобновленнаго въ древнемъ вкусѣ); да едва ли и есть на Руси города, кромѣ столицъ, гдѣ бы на путешественникѣ лежала тяжкая обязанность что-либо осматривать. Древнепрестольный градъ Россійскаго государства нынѣ не болѣе какъ почтовая станція между Москвою и Нижнимъ и мѣстопребываніе губернскихъ чиновниковъ. Людямъ, не сопровождающимъ товаровъ на нижегородскую ярмарку или не производящимъ ревизіи мѣстъ губернскаго управленія, здѣсь рѣшительно нечего дѣлать. Даже роль станціи вскорѣ снята будетъ съ Владиміра, но пока дѣятельность мѣстныхъ ямщиковъ усилилась отъ проведенія желѣзной дороги. Желѣзная дорога проведена вдоль берега Клязьмы подъ горою, на которой расположенъ городъ, или просто улица съ двумя соборами и присутственными мѣстами, именуемая Владиміромъ, такъ что отъ станціоннаго вокзала до города около 1 1/2 версты весьма скверной дороги въ гору. Безъ сомнѣнія, весьма не много найдется охотниковъ на эту безполезную поѣздку, и проѣзжіе изъ Москвы въ Нижній, съ открытіемъ желѣзной дороги на всемъ протяженіи, будутъ обходиться и безъ Владиміра, къ чрезвычайному огорченію Владимірскихъ ямщиковъ, содержателей постоялыхъ дворовъ и барышень, томящихся отъ провинціяльной скуки у оконъ Дворянской улицы. Владиміру будетъ принадлежать лишь второе его значеніе -- губернской резиденціи; онъ можетъ еще надолго быть предметомъ дѣятельности для ревизоровъ, воодушевленныхъ благородными стремленіями къ искорененію мѣстныхъ злоупотребленій. Такое значеніе вѣроятно не скоро утратятъ наши города, какія бы ни проводились посреди нихъ и около нихъ всемірныя линіи путей и телеграфовъ.
"Вамъ разумѣется смотрѣть здѣсь нечего," говорили мои петербургскіе пріятели, но я съ напряженнымъ любопытствомъ смотрю здѣсь на все, и даже не безъ нѣкотораго смущенія и сердечнаго трепета. Двадцать два года прошло съ тѣхъ поръ какъ я уѣхалъ или лучше былъ увезенъ изъ Владиміра, и представьте себѣ: эта четверть столѣтія, порѣшившая судьбы многихъ царствъ и народовъ, какъ будто и не проходила здѣсь, какъ будто я разстался съ Владиміромъ только вчера. Я могу вдоволь наслаждаться созерцаніемъ всѣхъ безъ изъятія строеній, предметовъ, бездѣлушекъ, окружавшихъ мое дѣтство, начиная отъ золотыхъ воротъ до маленькихъ кусочковъ желтаго мыла, разложенныхъ въ главныхъ воротахъ гостинаго двора. Я рѣшительно не нахожу перемѣнъ, кромѣ подновленія деревянныхъ домовъ, новаго каменнаго дома духовной консисторіи и разрушенія части древняго архіерейскаго дона, затѣявшаго перестраиваться. Вотъ видите этотъ гостиный дворъ: онъ стоитъ точно также какъ стоялъ двадцать два года тому назадъ, краснѣй въ отсутствіи высокихъ посѣтителей и подбѣливаясь въ ожиданіи ихъ; такое же множество кожевенныхъ лавокъ и тѣ же самый издѣлія: кошельки, рукавицы и разныя вещи для крестьянскаго обихода, галантерейные и красные товары также почти не измѣнились, и тѣ же самые сидѣльцы, попарно играющіе въ шашки битыхъ двѣнадцать часовъ и считающіе своею обязанностью послѣ каждой партіи прокричать проходящимъ; "Что покупаете?" Что же здѣсь новаго? Подешевѣли ивановскіе ситцы, вывѣшены женскіе уборы, какихъ не было за двадцать два года предъ симъ и исчезла книжная лавка съ читающимъ старичкомъ въ очкахъ, внушавшимъ мнѣ тогда чрезвычайное уваженіе. Прогрессивность женскихъ нарядовъ также же должна внушать особенныхъ опасеній; за удовлетвореніемъ этой невинной потребности, женщина самая охранительная часть человѣческаго рода (виноватъ, прогрессъ ознаменовался между женщинами куреніемъ папиросокъ, которыя были неизвѣстны четверть вѣка тому назадъ, а нынѣ въ большомъ употребленіи въ провинціи). Книжная лавка однако не вовсе упразднилась, а только перенесена въ другое мѣсто, но и тамъ существованіе ея не сопряжено ни съ какими бурными потрясеніями, которыя могли бы препятствовать продавцу сидѣть спокойно и читать свои книжки.... Таково Владимірское затишье.
Во Владимірѣ я, въ первый разъ, послѣ Петербурга, почувствовалъ себя на волѣ, то-есть освободился отъ вагона. На желѣзныхъ дорогахъ можетъ-быть есть мѣсто для наблюденій надъ общественными явленіями высшаго порядка, надъ сочетаніями и созвѣздіями высшихъ политическихъ севръ, но проявленіе мѣстной народной жизни бѣжитъ отъ паровоза и исчезаетъ подъ рельсами съ быстротою непостижимою. Такъ напримѣръ, мы видѣли, какъ, на первыхъ дняхъ открытія сообщенія между Москвою и Владиміромъ; бабы изъ сосѣднихъ деревень пытались обратить и на чугунку дѣятельность своего Владимірскаго промышленнаго духа. Онѣ предлагали пассажирамъ квасъ, ягодъ и разныя иныя безыскусственныя свои произведенія; но грозное объявленіе начальниковъ станцій, что на желѣзной дорогѣ никто торговать не смѣетъ, быстро пресѣкло развитіе этой дѣятельности. Итакъ мѣстныя наблюденія ожидали меня впереди, пока я размышлялъ о великомъ всемірномъ значеніи желѣзныхъ дорогъ, ихъ необычайной космополитической силѣ, внезапно дающей любому русскому солдатику, одѣтому кондукторомъ, видъ французскаго полицейскаго коммиссара. Во всѣхъ этихъ людяхъ, вышколенныхъ французскою дисциплиной, совсѣмъ не слышно роднаго русскаго запаха съ родною безпечностью и распущенностью; все ходитъ по стрункѣ, все обдумано, и степень наклоненія головы передъ тѣмъ или другимъ чиномъ du personnel de la grande société, и высшія соображенія о покровительствѣ des grande pouvoirs de l'état; такъ и чувствуешь себя въ Парижѣ, въ сердцѣ великой націи, идущей во главѣ всемірной цивилизаціи...
Но я увлекся всемірною цивилизаціей, когда цѣль моихъ странствованій наши русскіе порядки. Во Владимірѣ я освободился отъ всемірныхъ путей просвѣщенія; но я долженъ былъ выдержать переходное состояніе, въ видѣ переѣзда изъ Владиміра до Вязниковъ по Нижегородскому шоссе. Наши шоссейные тракты уже не принадлежатъ къ системѣ европейской цивилизаціи, но они составляютъ одно изъ звеньевъ нашей всероссійской цивилизаціи, или того офиціальнаго порядка жизни, который надо тщательно отличать отъ дѣйствительнаго порядка. По шоссе, въ самомъ дѣлѣ, весьма удобно спѣшить для производства ревизій и слѣдствій, и также весьма неудобно путешествовать.
На этихъ государственныхъ путяхъ сообщенія, вся игра жизни заключается единственно въ столкновеніяхъ проѣзжающихъ со станціонными смотрителями, которые находятся въ постоянномъ осадномъ положеніи. Осада производится съ помощью офиціяльныхъ силъ, которыми вооруженъ каждый проѣзжающій, и затѣмъ побѣда, то-есть полученіе лошадей, остается за наиболѣе-вооруженнымъ или за тѣмъ, кто лучше изощрился въ употребленіи своего оружія. Нигдѣ нельзя лучше воспитать въ себѣ чувство уваженія, ко властямъ даже въ ихъ самыхъ микроскопическихъ видахъ, которые великими изъяснителями судебъ государства не принимаются часто ни въ какое уваженіе. Путешествующіе по казенной надобности -- самые страшные воины между осаждающими; за владѣльцами курьерскихъ подорожныхъ всегда остается побѣда. Микроскопическія власти бываютъ иногда особенно настойчивы, и иногда даже до такой степени, что смотритель ищетъ союзниковъ въ генералахъ изъ Петербурга, которые почему-либо покажутся ему добрыми. "Ты видишь: по казенной надобности; какъ ты смѣешь разсуждать?" кричитъ помощникъ становаго, съ азартомъ препирающійся два часа съ смотрителемъ, приказавшимъ дать лошадей генералу.-- "Помилуйте, ваше благородіе, да эта подорожная по другой губерніи, а не по нашей." -- "Какое тебѣ дѣло? можетъ быть я произвожу слѣдствіе по всей имперіи; намъ Царь больше довѣряетъ чѣмъ вашему брату. Тебѣ довѣрены лошади, а намъ люди, такъ ты и знай своихъ лошадей, а о нашихъ дѣлахъ не смѣй разговаривать." Никакъ не сговорившись съ грознымъ помощникомъ становаго, смотритель уже рѣшается умолять добраго генерала уступить своихъ лошадей. "Подавай бифстексъ! Гдѣ у тебя бифстексъ? Онъ долженъ быть на станціи, онъ показанъ въ росписаніи," допекаетъ смотрителя неугомонный служитель просвѣщающей централизаціи. Впрочемъ, и инстинктамъ мягкосердечія предаваться опасно. Послѣ первой уступки, распространяется о васъ по всему тракту молва какъ о "добромъ", и тогда начинается рядъ эксплуатацій вашей доброты. "Не посадите ли до той станціи вонъ этого господина? Больно приспичило ему ѣхать, а лошадей нѣтъ. Мы и прогоны заставимъ его заплатить," говоритъ смотритель.-- "Извольте, но только я повезу его даромъ, но далѣе одной станціи везти не обязуюсь." Послѣдняя оговорка необходима. Иначе на слѣдующей станціи вамъ опять кого-нибудь посадятъ, и далѣе на всемъ пути будутъ отъ васъ требовать, чтобы вы ѣхали непремѣнно съ нимъ. Изо всего этого можно заключить, что лошади на почтовыхъ трактахъ не въ избыткѣ, или лучше, что гоньба за казенные прогоны не слишкомъ выгодна для ямщиковъ. Дѣйствительно, вездѣ слышатся жалобы на дорогіе кормы; но экономистъ можетъ, не безъ основанія, утѣшиться мыслью, что искусственное установленіе цѣнъ и здѣсь едва ли достигаетъ своей цѣли: почтовыя лошади уменьшаютъ количество вольныхъ и ослабляютъ конкурренцію, которая безъ первыхъ могла бы понизить цѣны на вольныхъ лошадей и не допустила бы нынѣшнихъ баснословныхъ прижимокъ со стороны ямщиковъ. Теперь двѣ монополіи: казенныхъ содержателей лошадей и вольныхъ ямщиковъ, вымогающихъ, вслѣдствіе своей малочисленности, всякія цѣны. Притомъ, при существованіи почтовыхъ лошадей, конкурренцію съ ними могутъ выдерживать только богатые ямщики, гоняющіе работниковъ и большое количество лошадей; мелкіе ямщики, которые бы стали возить сами, при этой системѣ, почти вовсе устранены отъ промысла. А именно этого рода ямщики и могли бы сбить цѣны, которыя теперь имѣютъ у насъ характеръ монопольный. Между тѣмъ за эти цѣны, достигающія самыхъ невѣроятныхъ размѣровъ (напримѣръ 40--45 рублей за пару на 15 верстъ), приходится безпрестанно ѣздить не только въ сторону, но и по почтовымъ дорогамъ, когда не наѣдешь лошадей на станціи. Возможность ѣзды за казенные прогоны только кажущееся облегченіе, а не дѣйствительная дешевизна: Мнѣ кажется, что при полной свободѣ ямскаго промысла, мы ѣздили бы даже гораздо дешевле. Монополія почтовой гоньби даетъ искусственное направленіе всему промыслу и уничтожаетъ конкурренцію, которая одна только и можетъ понижать цѣны во всѣхъ безъ изъятія промыслахъ.
Однообразіе ѣзды по шоссе прерывалось для меня въ Вязникахъ, откуда я долженъ былъ начать мое странствіе уже по натуральнымъ дорогамъ и подвергаться всякаго рода случайностямъ, весьма выгоднымъ для наблюденій, но не всегда у насъ пріятнымъ для личности путешественника. Весьма скоро по пріѣздѣ въ Вязники, откуда я долженъ былъ проѣхать по проселкамъ въ юго-западную часть Гороховецкаго уѣзда (Влад. г.), пришлось мнѣ испытать на самомъ себѣ естественныя неровности жизни и дороги, болѣе опасныя чѣмъ ухабы нижегородскаго шоссе, искусно прикрытые деревомъ вмѣсто щебня.
Вопервыхъ, я былъ раздавленъ въ моемъ убожествѣ великолѣпіемъ одного мѣстнаго магната. Выдержавъ въ теченіи цѣлаго полудня натискъ вязниковскихъ ямщиковъ, я наконецъ съ величайшими усиліями выторговалъ для моей поѣздки пару лошадей съ телѣжкой; но внезапно прибылъ въ Вязники магнатъ, никогда не употребляющій для своихъ путешествій менѣе 12 лошадей (восьмерика въ собственную карету и четверни для свиты), и вся гостиница, и весь ямской людъ, и чуть не весь городъ пришли въ смятеніе. Когда моя телѣжка была подана, и я выносилъ мои вещи, чтобы въ нее сѣсть, то я къ крайнему моему огорченію увидалъ, что ямщикъ мой призналъ болѣе выгоднымъ украсить парою моихъ лошадей восьмерикъ магната. Недобросовѣстность ямщиковъ выходитъ здѣсь, какъ на многихъ нашихъ трактахъ, изъ предѣловъ всякаго вѣроятія: не говоря уже о вымогательствѣ самыхъ непомѣрныхъ цѣнъ, безпрестанно случается, что ямщикъ, порядившись и даже получивъ отъ сѣдока задатокъ, уѣзжаетъ съ другимъ, даже не возвративъ задатка. У вязниковскихъ ямщиковъ, какъ и во многихъ другихъ мѣстахъ, существуетъ особый, укоренившійся обычаемъ, самый дикій порядокъ ряда съ ѣздоками. Между ямщиками водворилась постоянная стачка, которою они пользуются слѣдующимъ образомъ: въ каждомъ рядѣ участвуютъ всѣ безъ изъятія наличные ямщики (хозяева или ихъ работники), и никакой ямщикъ не смѣетъ наняться особнякомъ, безъ согласія прочихъ. Исключеніе изъ этого правила допускается лишь въ случаѣ особаго продолжительнаго знакомства сѣдока съ ямщикомъ; очевидно, что подобными исключеніями пользуются большею частію ямщики-аристократы, которые имѣютъ связи и пользуются особымъ покровительствомъ своихъ постоянныхъ нанимателей. Вообще стачка ямщиковъ, какъ я убѣдился многими опытами, нисколько не обезпечиваетъ ихъ отъ взаимнаго обмана, и не служитъ защитою въ пользу болѣе бѣдныхъ или начинающихъ свое ремесло противъ богатыхъ и сильныхъ; стачка только служитъ орудіемъ вымогательства противъ проѣзжихъ и предлогомъ для пьянства. Въ то время какъ одинъ ямщикъ рядится, всѣ остальные ждутъ и за нимъ наблюдаютъ! строгость надзора простирается даже до того, что при каждомъ рядѣ присутствуетъ другой ямщикъ, который безъ церемоніи входитъ даже въ комнату нанимателя, если переговоры происходятъ не при открытыхъ дверяхъ. Надзирающій ямщикъ для устраненія всякаго подозрѣнія даже самъ торгуется, и такимъ образомъ неопытный проѣзжій воображаетъ, что имѣетъ дѣло съ отдѣльными ямщиками, въ то время какъ съ нимъ торгуются за одно пятнадцать или двадцать человѣкъ. Не рѣдко торгъ производится въ присутствіи всѣхъ наличныхъ ямщиковъ, и изъ нихъ нѣсколько человѣкъ торгуются и какъ будто перебиваютъ другъ друга, но только для виду. Впрочемъ бываютъ случаи дѣйствительно одиночнаго ряда и даже нѣкоторой конкурренціи въ выпрашиваніи цѣнъ нѣсколькими ямщиками; главное дѣйствіе стачки начинается уже послѣ ряда -- при бросаніи жеребья. Порядившійся ямщикъ назначаетъ взметъ, то-есть ту сумму, которая раздѣляется поровну между всѣми наличными ямщиками (или ихъ работниками, но въ пользу хозяина), желающими участвовать въ жеребьѣ, а тотъ, кому выпалъ жеребій ѣхать, получаетъ всю рядную цѣну, за исключеніемъ взмета. Взметъ бываетъ различный, смотря по величинѣ рядныхъ денегъ, дороговизнѣ кормовъ и времени года (то есть, по обстоятельствамъ рынка, или отношеніямъ спроса на лошадей къ предложенію). Чѣмъ значительнѣе рядныя деньги, то-есть, чѣмъ болѣе онѣ превышаютъ дѣйствительную цѣну или стоимость провоза, тѣмъ значительнѣе бываетъ взметъ. Очевидно, что для каждаго ямщика выгоднѣе воспользоваться взметомъ, который есть чистая премія въ пользу каждаго могущаго участвовать въ жеребьѣ, то-есть имѣющаго лошадей, нежели везти подрядившаго сѣдока; поэтому тотъ, кому выпалъ жребій, весьма часто опять даетъ взметъ, и снова бросается жребій. Взметныхъ денегъ приходится, смотря по обстоятельствамъ 10--20 к. на брата, и онѣ большею частію тотчасъ же дружно пропиваются въ ближайшемъ кабакѣ. Описаннымъ порядкомъ, провозная плата, отдаваемая въ руки ямщика, которому приходится ѣхать по жеребью, сбивается до послѣдней крайности; случается, что этотъ ямщикъ нанимаетъ за себя другаго и даже приплачиваетъ свои деньги, только чтобы самому не ѣхать или не давать своихъ лошадей. Не рѣдко приходятъ къ жеребью (чтобъ получить взметъ) ямщики, у которыхъ всѣ лошади въ разгонѣ, и которые потому не могутъ везти, если они вынутъ жеребій; въ послѣднемъ случаѣ они или нанимаютъ, или даютъ взметъ для новаго жеребья. Бываетъ также, что всѣ присутствующіе ямщики, не бросая жеребья, нанимаютъ кого-нибудь изъ себя за наименьшую цѣну, какую кто выпроситъ, и дѣлятъ остальныя деньги, изъ рядной цѣны, между собою поровну; въ подобномъ случаѣ бываетъ также (если договаривавшійся съ сѣдокомъ почему-либо ошибся въ разчетѣ), что никто не хочетъ ѣхать за рядную цѣну, и всѣ ямщики складываются и приплачиваютъ для найма; бываетъ также, что и просто оставляютъ порядившаго сѣдока безъ лошадей. Взметъ является здѣсь промышленною прибылью, для уравненія которой между всѣми участвующими въ промыслѣ, ямщики инстинктивно придумали вышеизложенный порядокъ. И эта организація труда не менѣе честна и насильственна чѣмъ многія иныя организаціи, придуманныя болѣе возвышенными умами; и здѣсь тоже кажущееся уравненіе въ пользу тунеядцевъ (приходящихъ на жеребій только для пропивки взмета), мошенниковъ (участвующихъ во взметѣ безъ лошадей) и сильныхъ хозяевъ (имѣющихъ свои главныя и постоянныя дѣла независимо отъ жеребья и пускающихъ на жеребій только самыя пустыя дѣла), въ ущербъ менѣе богатымъ и болѣе добросовѣстнымъ ямщикамъ, и наконецъ въ ущербъ всѣмъ потребителямъ. Посреди такого распорядка трудно ожидать нормальнаго развитія промысла, истиннаго духа предпріимчивости, разчетливости въ расходахъ и барышахъ, заботливости о чести своего имени, любви къ дѣлу, самолюбія и желанія отличиться передъ другими конкуррентами (напримѣръ въ качествѣ лошадей, упряжи, экипажа и проч.) Всѣ эти побужденія и двигатели успѣха заморены дикимъ распорядкомъ ямской стачки и жадностью немедленной выпивки, хотя бы на трешники (3 к. с.) взмета. Посреди этого хаоса наживаются конечно деньги и составляются даже капиталы (иногда значительные, но весьма немногочисленные,-- такъ въ Вязникахъ два ямщика считаются въ 10 тысячахъ), рядомъ всякихъ прижимокъ и плутней, хотя бы, напримѣръ, захватомъ въ однѣ руки права доставлять удовольствіе мѣстному магнату впряганьемъ, за баснословную плату, восьмерика въ его карету, во всякій часъ дня и ночи, по первому требованію. Остальная толпа ямщиковъ роскошествуетъ въ кабакахъ и трактирахъ, и не слишкомъ благоденствуетъ въ своихъ домахъ.