Тутъ только Джоржъ впервые вполнѣ созналъ, что онъ болѣе не въ городѣ. Когда онъ увидѣлъ облитый солнцемъ лужокъ, качающіяся верхушки деревъ, далеко, далеко растилающіяся передъ нимъ поля и старинную церковную башню, на половину закрытую плющемъ -- у него вырвался крикъ радости. Но это никого не удивило, потому что почти всѣ мальчики кричали. Джоржу сильно захотѣлось подобрать нѣсколько изъ тѣхъ каштановъ, которые онъ видѣлъ наканунѣ подъ деревьями вдоль дороги. Онъ, было, уже собрался туда бѣжать, но Филиппъ его довольно сурово остановилъ, сказавъ, что онъ въ первый же день навлечетъ на себя неудовольствіе, если осмѣлится переступить за границы лужайки.
Джоржъ совсѣмъ позабылъ, что на свѣтѣ существуютъ какія либо границы и ему было непріятно напоминаніе о нихъ. Онъ со вздохомъ попросилъ Филиппа указать ему съ точностью мѣсто, далѣе котораго онъ не долженъ ходить. Филиппъ сдѣлалъ это весьма неохотно, даже грубо, и опрометью побѣжалъ обратно къ товарищамъ, ожидавшимъ его для игры въ мячъ.
На краю лужайки стояло нѣсколько каштановыхъ деревъ; Джоржъ замѣтилъ подъ ними каштаны съ надтреснувшей скорлупой. Онъ живо подобралъ ихъ и сунулъ въ карманъ, удивляясь, что никто другой не поспѣшилъ, прежде него, овладѣть такимъ сокровищемъ. Ему вздумалось послать нѣкоторые изъ нихъ Адели и маленькому Гарри. Кромѣ того онъ думалъ, что они должны быть очень вкусны, вынулъ изъ кармана перочинный ножикъ, очистилъ одинъ изъ нихъ и попробовавъ. Но онъ ошибся въ своихъ ожиданіяхъ и невольно сдѣлалъ гримасу, спрашивая себя, почему эти каштаны такъ отвратительны, тогда какъ тѣ, что онъ ѣлъ печеными о Рождествѣ, были такъ вкусны. Вдругъ позади него раздался смѣхъ. Онъ понялъ, что опять сдѣлалъ что-то здѣсь непринятое, и у него снова защемило сердце.
Спасаясь отъ насмѣхавшихся надъ нимъ мальчиковъ, Джоржъ очутился на другомъ концѣ лужайки, гдѣ у огородной стѣны нѣкоторые изъ его товарищей играли въ мячъ. Джоржъ, также какъ и они, принялся бѣгать взадъ и впередъ, стараясь ловить мячъ. Но ему ни разу не удалось его поймать. Надъ нимъ смѣялись и даже сбили его съ ногъ, а другой мальчикъ упалъ на него. Тогда ему замѣтили, что пусть онъ лучше не суется играть, если не умѣетъ.
Бѣдняжка удалился. Никто не хотѣлъ имъ заняться или поучить его играть, и онъ снова почувствовалъ себя несчастнымъ. Однако, помня наставленія матери, онъ попытался пѣть, чтобъ не расплакаться, и принялся считать тычинки въ заборѣ, окружавшемъ лужайку. Незамѣтно подошолъ онъ къ дереву, стоявшему совсѣмъ въ сторонѣ, стволъ котораго раздѣлялся на двѣ части. То была неправильно разросшаяся кривая, старая яблоня. Но именно вслѣдствіе ея кривизны Джоржу показалось, что онъ легко можетъ на нее влѣзть. Ему уже давно хотѣлось полазить по деревьямъ. Но взглянувъ вверхъ, онъ увидѣлъ, что яблоня была уже занята. Верхомъ на одной изъ вѣтокъ помѣщался мальчикъ, который читалъ книгу.
"Хочешь влѣзть сюда?" спросилъ онъ Джоржа.
"Да, сэръ, я очень бы этого желалъ. Я еще никогда не лазилъ по деревьямъ."
"Вотъ и прекрасно: это дерево очень удобно для начала. Я подамъ тебѣ руку, а ты за нее ухватись."
"Благодарю васъ, сэръ."
"Не зови меня сэромъ и не говори мнѣ вы. Я такой же ученикъ, какъ ты. Имя мое Данъ Фирсъ. А ты маленькій Прокторъ, не правда-ли, братъ Филиппа Проктора?"