"А онъ очень опечаленъ?"
"Конечно. Они всѣ тебя сожалѣютъ."
"Въ самомъ дѣлѣ? Чтожъ они дѣлаютъ? Что говорятъ? Кто нибудь изъ нихъ огорченъ болѣе другихъ?"
"Нѣкоторые мальчики плакали; но не думаю, чтобы они, вслѣдствіе этого, были огорчены болѣе другихъ. Ты знаешь, одни люди легче плачутъ, а другіе труднѣе."
Джоржу очень хотѣлось спросить о Тукѣ; но онъ боялся этимъ выдать его. Поэтому онъ поспѣшилъ перемѣнить разговоръ.
"Ты себѣ не можешь представить, Филиппъ," сказалъ онъ, "какъ мнѣ было тяжело здѣсь, когда я только-что поступилъ! Теперь мнѣ не такъ трудно, и я былъ бы совсѣмъ счастливъ, еслибъ не эта боль.... Ахъ, Филиппъ, подумай только, мнѣ нельзя болѣе быть ни морякомъ, ни военнымъ, ни ѣхать вокругъ свѣта! "
И бѣдный Джоржъ спряталъ лицо въ подушку.
"Полно, полно," ласково произнесъ Филиппъ, наклоняясь надъ нимъ. "У тебя еще много времени впереди и ты успѣешь полюбить что нибудь другое. Папа тоже сначала хотѣлъ быть военнымъ, но это ему не удалось и онъ теперь вовсе не горюетъ о томъ, что ему пришлось сдѣлаться Лондонскимъ купцомъ. Я не знаю никого веселѣе папы; да и ты тоже, я полагаю. Перестань же, Джоржъ; развеселись! Ужъ такъ или иначе, а ты непремѣнно снова будешь счастливъ."
Филиппъ даже поцѣловалъ его. Джоржъ въ изумленіи на него взглянулъ и увидѣлъ, что глаза его мокры отъ слезъ.
"Мнѣ очень хочется у тебя что-то спросить, Филиппъ," сказалъ Джоржъ. "Я съ тѣхъ самыхъ норъ собирался съ тобой объ этомъ поговорить."