Уѣхали оскорбленные послы изъ стана и разсказали своимъ обо всемъ, что видѣли, что слышали. Загудѣлъ Новгородъ, какъ разсерженный пчелиный улей: обида тяжкая, и нѣтъ больше силъ отомстить за такую обиду.
-- Умремъ лучше, братцы, на стѣнахъ Дѣтинца и похоронимъ съ честью свою вольность!-- кричалъ Ананій, которому все чаще приходили теперь въ голову слова Зосимы о монастырѣ.
На такое предложеніе Жирохи было встрѣчено молчаніемъ. Только одинъ старикъ, опираясь обѣими руками на палку, прошепталъ:
-- Куда намъ теперь дѣваться? Земля подъ нами не разступится; вверхъ не взлетѣть.
Прошло еще нѣсколько смутныхъ дней, и въ послѣдній разъ зазвонилъ надъ городомъ вѣчевой колоколъ: звалъ онъ вольныхъ людей хоронить свою волю, присягать великому князю московскому. Уже въ городѣ появились его бояре, съ написанной на бумагѣ присягой.
Новгородцы начали присягать у алтаря св. Софіи.
Послѣ этого имъ велѣно было очистить для москвичей Ярославово дворище. Сняли вѣчевой колоколъ, осиротѣла, замолчала колокольня, которая столько вѣковъ разговаривала съ дѣтьми новгородскими желѣзнымъ языкомъ своимъ.
Ужасно показалось жителямъ отдавать врагу завѣтную святыню! "Напалъ на городъ страхъ, трепетъ и печаль... Горла у вѣчниковъ пересохли отъ рыданій, уста слѣпились... Какъ зѣнницы не упали со слезами! Какъ сердце не урвалось отъ горести!"
Послѣ того какъ всѣ жители принесли присягу, осторожный Иванъ Васильевичъ снялъ осаду.
Отворились новгородскія ворота, и стали выходить оттуда несчастные, истомленные поселяне. Голодные, чахлые, изнеможенные разбрелись они по волостямъ поправлять свои разоренныя жилища. Стояла лютая зима въ это время, и множество ихъ погибло со всѣмъ скотомъ своимъ отъ морозовъ.