"Вот здесь, на самом этом месте", сказал мой непрошенный чичероне, указав на плиту с железным кольцом, лежащую посреди двора, "обезглавлен и похоронен Филиппо ди Лаппи, за измену республике. Его казнили в темную ночь, при свете факелов, и палачу не сразу удалось отрубить ему голову. Гонфалоньер города был тогда Джиоакимо, брат изменника; он, при каждом промахе палача, бросал ему драгоценную жемчужину своего ожерелья, приговаривая: branо ragаzzо! (молодец!), и хохотал во все горло. Надо вам сказать, что Джиоакимо был влюблен в свою невестку и, после смерти брата, хотел на ней жениться; но, как известно по истории, он в первую ночь своего брака был отравлен ею, посредством свечи, поставленной у его изголовья!"
Хотя я об этом никогда и не слыхивал прежде и оставался уверен, что все это не более, как выдумка моего чичероне, я радовался его болтовне, которая переносила меня опять в средние веки.... вдруг, одно из окон башни с шумом отворилось, из него высунулась женская голова, в ночном чепце (!) и, отыскав нас заспанными глазами, закричала: "Джиджи! как пойдешь на рынок, не забудь, на деньги этого синьора, купить к обеду фляжку вина!"
Начало светать....
Я поблагодарил Джиджи и отправился опять в гостиницу.
Неаполитанские улицы.
В Неаполе мало дворцов и церквей, да и те, после римских и флорентийских, не завидны.
Хоть неприбранность итальянских улиц и имеет свою прелесть, но эта неприбранность в Неаполе доходит до нечистоты. Исключая площади перед королевским дворцом, улиц Толедо, Киайа и двух, трех других, все улицы Неаполя, резко отличаясь от улиц других городов Италии, очень схожи между собой: все дома сплошные, в три, пять, а иногда и десять этажей; чтС ни окно, то балкон; террасы вместо крыш, кой-где фасад церкви или дворца, изысканного стиля.
Здесь причина этой бедности зданий чисто политическая, нисколько не зависящая от вкуса, и благосостояния народного; припомните историю Неаполя, -- ему некогда было строиться.
Да и зачем в Неаполе строиться? Там и без крова живется, -- и живется хорошо....
Я нанимал, на площади Медина, горенку в четвертом этаже и, по огромному фонтану, который был виден с моего балкона весь, как на ладони, я мог безошибочно узнавать: который час, - большая выгода для тех, у которых не всегда водятся часы в кармане, как в то время было и со мной; на голой, нагретой до сорока градусов мостовой, в тени громадных украшений фонтана, день-деньской лежали и спали ладзарони, и когда палящее солнце начинало беспокоить их, то они бессознательно, в сладком сне, перекатывались из солнца в тень, и таким образом служили для меня стрелками солнечных часов, для которых гномоном был фонтан площади Медина.