Несмотря на то, что Каннон предупредил, что не любит говорить о Вэне, он в продолжение нашего разговора несколько раз упоминал это имя и притом с нескрываемой злобой и неприязнью. Я видел, что эти два человека перестали быть друзьями, но не пытался выяснить причину возникшей между ними неприязни, сменившей прежнюю дружбу. Меня очень мало интересовали их личные дела. Ни того, ни другого из них я не причислял к своим товарищам или друзьям. Впрочем, Каннон для меня был гораздо симпатичнее Вэна; последнего я плохо переносил.
-- У вас здесь какие-нибудь дела? -- спросил Каннон, когда мы расставались.
-- Нет, -- ответил я, -- я приехал в Лондон безо всяких дел и хотел немного развлечься. Но я предполагаю очень скоро вернуться в Австралию.
-- Как это странно! -- сказал Каннон. -- Может быть, вам надоело в Лондоне потому, что вы чувствуете себя в нем чужестранцем и имеете мало знакомых. Я вас хочу ввести в один очень интересный знакомый мне дом. Дайте мне слово, что мы завтра встретимся вечером здесь, и тогда пойдем туда вместе. Я вас познакомлю.
Мне вовсе не хотелось заводить знакомства через Каннона, но он уж очень ко мне пристал, и я дал ему обещание встретиться с ним и пойти туда, куда он меня поведет.
На следующий день мы встретились, как условились, и Каннон повел меня к своим лондонским знакомым.
Мы подошли к одному коттеджу в Сент-Джонс-Вуде, и Каннон постучал в дверь. Слуга провел нас в гостиную и доложил: "Мистер Каннон и его приятель".
Дверь отворилась -- передо мной стояла Джесси Г., дочь австралийского скваттера.
Увидев меня, она ничего не сказала и без чувств упала на диван.
Со стороны Каннона было большой жестокостью устраивать нашу встречу. При этом он нисколько не показался пораженным происшедшей сценой. Напротив, она ему как будто доставила удовольствие. Джесси скоро пришла в себя. Хотя, насколько я мог заметить, ее спокойствие было искусственно и давалось ей с чересчур большим трудом.