-- Сегодня утром, перед отъездом, я заходил к твоей жене, и во второй раз она поправилась мне лучше, чем в первый.
Эта насмешка, как стрела вонзилась в сердце Гарри, и боль её отозвалась в душе его сильнее боли от позорных ударов. Жало её, по видимому, впивалось, в него с каждым мигом всё более и более, пока наконец Гарри опустил поводья и разразился жестокою бранью.
-- Ага! Верно больно стало! Не вытерпел! -- раздался грубый голос в чаще кустарника, окаймлявшего болото.
Гарри остановил в одно время и лошадь, и поток проклятий. В кустах колючих растений послышался треск и движение; вслед за тем на дорогу вышел мужчина и стал перед Гарри. Это был высокий негр, величавой осанки и громадных размеров. Кожа его имела чрезвычайно чёрный цвет и лоснилась как полированный мрамор. Широкая рубаха из красной фланели, открытая на груди, обнаруживала шею и груд геркулесовской силы. Рукава рубашки, засученные почти по самые плечи, выказывали мускулы гладиатора. Голова, величаво возвышаясь над широкими плечами, отличалась массивностью. Большие глаза имели ту особенную неизмеримую глубину и мрак, которые часто составляют поразительную характеристику глаз африканца. Подобно огненным языкам горящей горной смолы, в глазах этого негра беспрестанно вспыхивал яркий огонь, как будто постоянное напряжение умственных способностей было в нём близко к помешательству. Господствующими в его организме были: -- мечтательность, способность увлекаться всём, необыкновенная сила воли и непоколебимая твёрдость; вообще, сочетание душевных способностей было таково, что из этого человека мог бы выйти один из вождей героических времён. На нём надет был какой-то фантастический тюрбан из старой шали яркого красного цвета, делавший его наружность ещё оригинальнее. Его нижняя часть одежды, из грубого сукна домашнего приготовления, опоясывалось красным кушачком, в который воткнуты были топор и охотничий нож. Он нёс на плече винтовку; передняя часть пояса покрывалась патронташем. Грубой работы ягдташ висел на руке. Как ни было внезапно его появление, но оно не показалось странным для Гарри. После первой минуты изумления, Гарри обратился к нему, как к человеку знаменитому; в тоне его голоса отзывались, и уважение и, в некоторой степени, боязнь.
-- Ах! это ты, Дрэд! Я не знал, что ты подслушиваешь меня!
-- Кому же и подслушать, как не мне? -- сказал Дрэд, поднимая руку и устремляя на Гарри взгляд, исполненный дикого одушевления. -- Я знаю твои мысли; знаю, что тебе тяжело. Ты должен преклоняться пред притеснителем и его жезл должен опускаться на тебя. Теперь и твоя жена должна быть жертвою сластолюбца!
-- Ради Бога, Дрэд! Не говори так жестоко! -- сказал Гарри, быстро выдвигая вперёд руки, как бы стараясь оттолкнуть от себя зловещие слова. -- Ты вселяешь в меня демона!
-- Послушай, Гарри, -- продолжал Дрэд, переходя от серьёзного тона, к тону, отличавшемуся едкой иронией, -- неужели твой господин ударил тебя? Неправда ли, как сладостно поцеловать его жезл? Зато ты носишь тонкое сукно и спишь на пуховике. Господин твой даст тебе на лекарство залечить эти рубцы!.. О жене своей не сокрушайся! Женщины любят господина лучше, чем невольника! И почему им не любить? Жена всегда будет ненавидеть мужа, который ползает в ногах своего господина, поделом ему! Смирись, мой друг! Носи изношенное платье своего господина, бери от него жену свою, когда она надоест ему, и благословляй свою судьбу, поставившую тебя близко к господину. Вот другое дело я, человек, не знающий удобств вашей жизни. Я бегу от вас, потому что хочу быть свободен в своём лесу! Ты спишь на мягкой постели, под занавесями, я на болотистой земле, под открытым небом. Ты питаешься туком земли, я тем, что проносят мне вороны! Но никто не ударит меня, никто не коснётся жены моей; никто не скажет мне: как ты смеешь это сделать? Я вольный человек.
С этими словами, сделав атлетический прыжок, Дрэд скрылся в чаще кустарника. Действия этих слов на предварительно взволнованную душу легче вообразить, чем описать. Проскрежетав зубами, Гарри судорожно сжал кулаки.