-- Ради Бога, не говорите таких слов, -- сказала Мили, наставительным тоном, на который, между всеми членами, составлявшими господскую прислугу, она имела право по своим летам и степенности.
-- Я хочу, я буду говорить! И почему же нельзя мне этого говорить? Я больше не хочу быть хорошим человеком.
-- А разве ты поможешь себе, сделавшись дурным? Ненавидя Тома Гордона, неужели ты захочешь действовать, подобно ему?
-- Нет! -- отвечал Гарри, -- я не хочу быть таким, как Том Гордон; я хочу только отомстить за себя! Дрэд сегодня снова со мной разговаривал. Каждый раз он пробуждает в душе моей такие чувства, что самая жизнь становится в тягость; я не в силах переносить такое положение.
-- Друг мой, -- сказала Мили, -- остерегайся этого человека. Держись от него как можно дальше. Он находится в Синайской пустыне; он блуждает во мраке и буре. В одном только Небесном Иерусалиме можно быть свободным; поэтому не обращай внимания на то, что случается здесь -- на земле.
-- Да, да, тётушка Мили, это всё прекрасно для такой старухи, как ты; но твои слова ни под каким видом не могут согласоваться с понятиями молодого человека, как я.
-- Что вам до того, что случается за земле, -- набожно продолжала Мили, -- все пути ведут к Царствию Небесному, и этому царствию не будет конца. Друг мой, -- продолжала она, торжественным тоном, -- я не ребёнок, я знаю, что говорю и делаю. Я работаю не для мисс Лу, но для Господа Иисуса, и, поверь, Он воздаст мне по делам моим лучше всякого человека.
-- Всё это прекрасно, -- сказал Гарри, несколько поколебленный, но не убеждённый, -- но мне бесполезно действовать как-нибудь иначе. Имея такие чувства, ты должна быть счастлива, Мили; но я их не могу иметь.
-- Во всяком случае, друг мой, не делай ничего безрассудного: не слушай его.
-- Да, -- сказал Гарри, -- я вижу, что всё это сумасшествие, чистое сумасшествие; -- бесполезно думать, бесполезно говорить об этом. Прощай, тётушка Мили. Мир с тобой!