-- Выпей немного, и тебе будет лучше.
-- Я не хочу, чтоб было лучше. Я хочу умереть! -- сказала она, мечась из стороны в сторону. -- Жизнь для меня хуже наказания. Для чего мне жить? И в самом деле -- для чего ей жить?
Слова её произвели на мистера Диксона столь глубокое впечатление, что в течение нескольких секунд он оставался безмолвным. Он думал о том, нельзя ли подействовать на слух умирающей, нельзя ли вместе с ней войти в тот таинственный край, через непроницаемые пределы которого уже переходила её душа. Руководимый единственно чувством, он сел подле страдалицы и запел вполголоса гимн, так часто употребляемый между неграми, и любимый ими по его нежности и выразительности. Как масло находит проход в тонкие скважины дерева, в которые не может проникнуть вода, так точно и нежная песнь вливается в глубину души, когда слова не в состоянии туда проникнуть. Лучи месяца, пересекаемые сучьями и листьями высокого дерева падали прямо на лицо умирающей, и мистер Диксон, продолжая петь, заметил слабое, трепетное движение в чертах её лица, как будто душа её, печальная и усталая, порхала на крыльях, образовавшихся из сладких, упоительных звуков этого гимна. Он видел, как из под длинных ресниц выкатилась слезинка и медленно потекла по щеке. В гимне этом говорилось о беспредельной любви нашего Спасителя.
"Любовь моя вечна, как вечно мироздание;
Она выше горных высот, глубже дна океана,
Верна и сильна, как самая смерть!"
Любовь, которую не в силах охладить наши заблуждения, которую не могут изменить самые длинные промежутки времени, -- в которой скорбь находит отраду, преследование -- защиту, отчаяние -- утешение! Любовь, всё прощающая, всё озаряющая! Даже смерть и отчаяние ты превращаешь в источник блаженства! На этот раз ты торжествуешь здесь, в этой пустыне, вдохнув отраду в сокрушённое сердце молодой невольницы.
С окончанием пения умирающая открыла глаза.
-- Моя мать любила петь этот гимн, -- сказала она.
-- И ты веришь словам его?