Описавъ эти мелкія случайности законной торговли, мы въ заключеніе просимъ нашихъ читателей не думать, что Американскіе законодатели совершенно лишены человѣколюбія, хотя усилія, дѣлаемыя ими для покровительства и распространенія этого рода промышленности, пожалуй, и даютъ поводъ сдѣлать такого рода выводъ.
Кто не знаетъ, какъ наши великіе люди усиленно ораторствуютъ противъ иностранной торговли рабами? У насъ явилась цѣлая армія Кларксоновъ и Вильберфорсовъ, которые удивительно краснорѣчиво и поучительно говорятъ по этому поводу. Покупать негровъ въ Африкѣ, читатель, вѣдь это возмутительно! Но покупать ихъ въ Кентукки, это совсѣмъ другое дѣло!
ГЛАВА XIII.
Поселокъ квакеровъ.
Передъ нами встаетъ мирная картина. Просторная, опрятная кухня, съ красиво окрашенными стѣнами, съ желтымъ блестящимъ поломъ безъ пылинки на немъ; черная, хорошенькая плита; на полкахъ ряды блестящей посуды, напоминающей о безчисленномъ множествѣ вкусныхъ кушаній; блестящіе, зеленые, деревянные стулья, старые и прочные; маленькое парусиновое кресло качалка съ подушкой сшитой изъ лоскутовъ разноцвѣтныхъ шерстяныхъ матерій; другое кресло побольше старинное, гостепріимно протягивавшее свои объятія, и казавшееся особенно заманчивымъ отъ лежавшихъ на немъ пуховыхъ подушекъ,-- дѣйствительно удобное, привѣтливое старое кресло, по своимъ честнымъ, домовитымъ свойствамъ стоющее дюжины бархатныхъ или плюшевыхъ креселъ аристократовъ. И въ этомъ креслѣ тихонько покачиваясь и устремивъ глаза на какое-то тонкое шитье сидитъ наша старая знакомая Элиза. Да, это она! Она похудѣла и поблѣднѣла съ тѣхъ поръ, какъ оставила свой домъ въ Кентукки, цѣлый міръ безмолвной заботы таился подъ сѣнью ея длинныхъ рѣсницъ, въ очертаніяхъ ея красивыхъ губъ. Ясно было, что ея полудѣтское сердце постарѣло и окрѣпло подъ гнетомъ тяжелаго горя. Когда она временами поднимала глаза, чтобы слѣдить за прыжками маленькаго Гарри, который носился по комнатѣ словно какая то тропическая бабочка, въ ея взглядѣ читались такая твердость и рѣшительность, какихъ въ немъ никогда не замѣчалось въ прежніе, болѣе счастливые дни.
Рядомъ съ ней сидѣла женщина съ блестящимъ оловяннымъ тазомъ на колѣняхъ и бережно складывала въ него сушеные персики. Ей могло быть лѣтъ 55 или 60; но у нея было одно изъ тѣхъ лицъ, которыя время дѣлаетъ красивѣе и привлекательнѣе. Снѣжнобѣлый креповый чепчикъ строгаго квакерскаго покроя, простой бѣлый кисейный платокъ, лежавшій на груди мягкими складками, темная шаль и платье сразу показывали, къ какой религіозной сектѣ она принадлежитъ. Лицо ея было круглое, розовое, покрытое здоровымъ, мягкимъ пушкомъ, какъ спѣлый персикъ. Ея слегка посѣдѣвшіе волосы были зачесаны назадъ, открывая высокій, гладкій лобъ, на которомъ время ничего не начертало, кромѣ словъ: "Миръ на землѣ и въ человѣцѣхъ благоволеніе". Ея большіе, ясные, каріе глаза смотрѣли ласково; и стоило заглянуть въ нихъ, чтобы проникнуть до глубины самаго добраго и честнаго сердца, какое когда либо билось въ груди женщины. Много говорится и поется о красотѣ молодыхъ дѣвушекъ! Тому, кто пожелаетъ воспользоваться нашимъ совѣтомъ, мы рекомендуемъ посмотрѣть на нашу пріятельницу Рахиль Галлидэй въ то время, когда она сидитъ въ своемъ маленькомъ креслѣ-качалкѣ. Это кресло имѣетъ привычку скрипѣть и кряхтѣть, можетъ быть, оно схватило простуду въ молодые годы, или страдаетъ не то удушьемъ, не то нервнымъ разстройствомъ: но когда она слегка покачивается взадъ и впередъ, кресло неизмѣнно повторяло вполголоса: скрипъ, кракъ, что было бы невыносимо во всякомъ другомъ креслѣ. А между тѣмъ старый Симеонъ Галлидэй часто заявлялъ, что этотъ скрипъ для него лучше всякой музыки, а всѣ дѣти увѣряли, что ни за что въ одѣтѣ не согласятся не слышать больше скрипѣнья материнскаго кресла. Почему такъ? Потому что лѣтъ двадцать съ лишнимъ съ этого кресла не раздавалось ничего, кромѣ словъ любви, кроткаго увѣщанія, материнской нѣжности; множество головныхъ и сердечныхъ страданій излечивались здѣсь, всякіе трудные вопросы духовной и практической жизни разрѣшались здѣсь,-- и все это благодаря одной доброй, любящей женщинѣ. Благослови ее Господи!
-- Какъ же ты, Элиза, все еще думаешь отправляться въ Канаду? спросила она, спокойно разглядывая свои персики.
-- Да, ма'амъ,-- твердо отвѣчала Элиза.-- Мнѣ необходимо подвигаться дальше. Мнѣ нельзя останавливаться.
-- А что же ты тамъ будешь дѣлать? Объ этомъ надо подумать, дочь моя.
"Дочь моя" -- для Рахиль Галлидэй слово это было вполнѣ естественно: ея лицо и вся наружность внушали желаніе называть ее матерью.