-- Какъ ты непочтительно относишься къ церкви, Августинъ!-- замѣтила Марія.-- Это просто возмутительно!
-- Возмутительно! Да вѣдь это сущая правда! Этимъ проповѣдникамъ слѣдовало бы зайти еще немножко подальше въ своихъ религіозныхъ изъясненіяхъ и доказывать, что когда человѣкъ выпьетъ лишній стаканчикъ, или просидитъ ночь за картами и тому подобное, это все очень красиво во благовременіи и установлено самимъ Богомъ. Намъ, молодымъ людямъ, было бы очень пріятно слышать, что всѣ такіе проступки похвальны и угодны Богу.
-- А какъ же вы сами считаете рабство, справедливымъ или несправедливымъ?
-- Э, нѣтъ, кузина,-- засмѣялся Сентъ-Клеръ отъ меня вы не дождетесь своей ужасной новоанглійской прямолинейности. Я знаю, что если я вамъ отвѣчу на этотъ вопросъ, вы мнѣ зададите еще полдюжины одинъ труднѣе другого, а я вовсе не желаю открывать вамъ свои позиціи. Я очень люблю бросать камни въ чужіе огороды, но не намѣренъ заводить свой, чтобы другіе бросали въ него.
-- Вотъ онъ всегда такъ говоритъ,-- вмѣшалась Марія; -- отъ него никогда нельзя добиться настоящаго отвѣта. Я думаю, все это оттого, что онъ не признаетъ религію.
-- Религія!-- вскричалъ Сентъ-Клеръ такимъ тономъ, что обѣ дамы взглянули на него.-- Религія! развѣ то, что вамъ говорятъ въ вашей церкви, религія? Развѣ то, что можетъ склоняться и повертываться, подниматься и опускаться въ угоду каждому измѣненію въ эгоистичномъ, суетномъ обществѣ, развѣ это религія? Развѣ религія можетъ быть менѣе великодушна, менѣе справедлива, менѣе милосердна къ людямъ, чѣмъ даже моя собственная грѣховная, суетная, испорченная природа? Нѣтъ, для меня религія это нѣчто стоящее выше меня, а не на одномъ уровнѣ со мной.
-- Вы, значитъ, не думаете, что Библія оправдываетъ рабство?-- спросила миссъ Офелія.
-- Библія была любимая книга моей матери,-- отвѣчалъ Сентъ-Клеръ.-- Ею она жила, съ нею умерла, и мнѣ было бы очень грустно, если бы въ ней оказалось что нибудь подобное, такъ же грустно, какъ если бы кто нибудь желая убѣдить меня, что все это похвально, доказалъ мнѣ, что моя мать пила водку, жевала табакъ и ругалась. Это нисколько не оправдало бы меня въ собственныхъ глазахъ, а только уничтожило бы мое уваженіе къ ней; между тѣмъ это большое утѣшеніе, когда у человѣка есть кто нибудь на свѣтѣ, кого онъ можетъ уважать. Короче говоря,-- онъ снова вернулся къ прежнему веселому тону,-- я хочу одного только, чтобы различныя вещи лежали въ разныхъ ящикахъ. Все общество и въ Европѣ, и въ Америкѣ построено на такихъ началахъ, къ которымъ невозможно примѣнять идеальную мѣрку нравственности. Каждый понимаетъ, что люди и не стремятся къ абсолютной справедливости, что имъ достаточно поступать не хуже другихъ. Когда человѣкъ мужественно заявляетъ, что рабство для насъ необходимо, что мы превратимся въ нищихъ, если откажемся отъ него, и потому намѣрены навсегда сохранить его,-- это сильная, ясная, опредѣленная рѣчь, рѣчь правдивая и, какъ таковая, заслуживающая уваженія. И судя по тому, какъ вообще поступаетъ большинство, можно быть увѣреннымъ, что она поддержитъ насъ въ нашемъ стремленіи. Но когда онъ скорчитъ постную физіономію и начнетъ гнусавымъ голосомъ приводить тексты изъ священнаго писанія, мнѣ всегда представляется, что онъ ровно ничего не стоитъ.
-- Ты очень недобрый,-- замѣтила Марія.
-- Хорошо, сказалъ Сентъ-Клеръ, представьте себѣ, что по какой нибудь причинѣ цѣна на хлопокъ сильно пала и никогда не поднимется, а невольники потеряли всякую цѣнность на рынкѣ. Развѣ вы не думаете, что у насъ тотчасъ явится новое толкованіе Св. Писанія"? Какой потокъ свѣта сразу озаритъ всю церковь, какъ сдѣлается всѣмъ ясно, что и Библія, и разумъ не одобряютъ, а порицаютъ рабство.