Миссъ Нина замолкла; ее остановило внезапное выраженіе на лицѣ молодаго слушателя.
-- Для служителей, миссъ Нина; такъ, я думаю, говорилъ вашъ папа.
Съ быстротою соображенія, свойственной женщинамъ, Нина замѣтила, что коснулась непріятной струны въ душѣ своего преданнаго слуги, и потому поспѣшила перемѣнить предметъ разговора.
-- Да, да, Гарри, заниматься вредно и для тебя, и для меня и вообще для всѣхъ, кромѣ такихъ стариковъ, которые не знаютъ, какъ убить время. Кто, скажи, выглянувъ изъ окна въ такой пріятный день, захочетъ заниматься? Развѣ занимаются птички, и пчелы? Нѣтъ! онѣ не занимаются -- онѣ живутъ. Я также не хочу заниматься, я хочу жить. Какъ бы прекрасно было теперь, Гарри, взять маленькихъ лошадокъ и отправиться въ лѣсъ! Я хочу нарвать жасминовъ, весеннихъ красавицъ, дикой жимолости и всѣхъ цвѣтовъ, которые любила собирать до отъѣзда въ пансіонъ.
ГЛАВА II.
КЛИНТОНЪ.
Занавѣсь поднимается и открываетъ мирную библіотеку, озаренную косвенными лучами полуденнаго солнца. Съ одной стороны комнаты отворенныя окна смотрѣли въ садъ, откуда входилъ воздухъ, напитанный благоуханіемъ розъ и резеды. Полъ, покрытый бѣлыми цыновками, кресла и диваны въ бѣлыхъ глянцовитыхъ чахлахъ придавали комнатѣ видъ свѣжести и прохлады. Стѣны были завѣшаны картинами, мастерскими произведеніями знаменитыхъ европейскихъ художниковъ; бронза и гипсъ, разставленные со вкусомъ и искусствомъ, служили доказательствомъ артистическихъ наклонностей въ хозяинѣ. Близь открытаго окна, за небольшимъ столомъ, на которомъ стоялъ серебряный кофейный приборъ античной формы, и серебряный подносъ съ мороженнымъ и фруктами, сидѣло двое молодыхъ людей. Одинъ изъ нихъ уже былъ представленъ читателямъ при описаніи нашей героини въ предшествовавшей главѣ. Эдвардъ Клейтонъ, единственный сынъ судьи Клэйтона, и представитель одной изъ старинныхъ и извѣстнѣйшихъ фамилій Сѣверной Каролины, по наружности имѣлъ большое сходство съ портретомъ, описаннымъ нашей бойкой молодой подругой. Онъ былъ высокъ, строенъ, съ нѣкоторой неловкостью въ движеніяхъ и безпечностью въ одеждѣ, которыя могли бы произвесть весьма невыгодное впечатлѣніе, еслибъ не смягчались прекраснымъ и умнымъ выраженіемъ головы и лица. Верхняя часть лица имѣла выраженіе задумчивости и силы воли съ легкимъ оттѣнкомъ меланхолической серьёзности; часть лица, около глазъ, озарялась, отъ времени до времени, особенно во время разговора, проблескомъ какой-то неправильной игривости, которая обнаруживаетъ ипохондрическій темпераментъ. Ротъ, по нѣжности и красотѣ своего очертанія, могъ казаться женскимъ, а улыбка, иногда игравшая на немъ, имѣла особенную прелестъ. Улыбка эта, повидимому, принадлежала одной только половинѣ лица; она никогда не поднималась до глазъ, никогда не нарушала ихъ печальнаго спокойствія, ихъ постоянной задумчивости. Другой молодой человѣкъ представлялъ собою во многихъ отношеніяхъ контрастъ первому. Мы отрекомендуемъ его читателямъ подъ именемъ Франка Росселя; скажемъ еще, что онъ былъ единственный сынъ нѣкогда замѣчательной и богатой, но теперь почти совсѣмъ раззорившейся фамиліи въ Виргиніи. Полагаютъ многіе, что сходство характеровъ служитъ прочнымъ основаніемъ для дружбы; но наблюденіе говоритъ, что основаніе это бываетъ прочнѣе при соединеніи противоположностей, въ которомъ одинъ чувствуетъ влеченіе къ другому, вслѣдствіе какого либо недостатка въ самомъ себѣ. Въ Клэйтонѣ сильный избытокъ тѣхъ способностей души, которыя заставляютъ человѣка углубляться въ самого себя и вредятъ дѣйствительности внѣшней жизни, располагалъ его къ дѣятельнымъ и практическимъ характерамъ, потому что послѣдніе постоянно имѣли успѣхъ, который онъ цѣнилъ, хотя самъ не былъ въ состояніи достичь его. Непринужденныя манеры, свобода дѣйствій, всегдашнее присутствіе духа при всякаго рода крайностяхъ, встрѣчающихся въ общественной жизни, умѣнье воспользоваться мимолетными событіями,-- вотъ качества, которыми рѣдко бываютъ одарены чувствительныя и глубокія натуры, и потому послѣднія часто цѣнятъ ихъ такъ высоко. Россель былъ однимъ изъ тѣхъ людей, которые въ достаточной степени бываютъ одарены многими высокими дарованіями, чтобъ умѣть оцѣнивать присутствіе этихъ дарованій въ другихъ, и въ недостаточной степени владѣютъ каждымъ изъ нихъ, чтобъ возбудить къ полезной дѣятельности самую сильную способность своей души. Въ его умственномъ запасѣ все подчинялось ему, и все было въ готовности. Еще въ дѣтствѣ онъ отличался понятливостью и находчивостью. Въ школѣ безъ него ничего не дѣлалось: онъ былъ "славнымъ малымъ" во всѣхъ играхъ, зачинщикомъ всѣхъ шалостей; лучше всѣхъ своихъ товарищей онъ умѣлъ пользоваться слабой стороной учителя. Часто выводилъ онъ Клэйтона изъ затруднительнаго положенія, въ которое Клэйтонъ впадалъ чрезъ доброту души своей, чрезъ свое благородство, чрезъ эти два чувства, обнаруживаемыя имъ болѣе того, чѣмъ требуется для сохраненія выгодъ своихъ въ сферѣ, какъ мальчиковъ, такъ и взрослыхъ людей; и Клэйтонъ, не смотря на свое превосходство, любилъ Росселя и подчинялся ему. Божественная часть человѣка стыдится сама себя, становится недовѣрчивою къ себѣ, не находитъ себѣ пріюта въ этомъ мірѣ, и благоговѣетъ передъ тѣмъ, что принято называть здравымъ разсудкомъ; а между тѣмъ, здравый разсудокъ весьма часто, съ помощію своей проницательности, усматриваетъ, что этотъ безполезный страхъ, это благоговѣніе, со стороны высшей способности души человѣческой, имѣетъ цѣнность высокую; поэтому-то практическая и идеальная натуры стремятся одна къ другой. Клэйтонъ и Россель были друзьями съ самого ранняго дѣтства; вмѣстѣ провели они четыре года въ одномъ коллегіумѣ, и инструменты въ высшей степени различныхъ качествъ разыгрывали до этой поры житейскіе концерты, весьма рѣдко нарушая гармонію. Россель былъ средняго роста, стройнаго гибкаго сложенія; всѣ его движенія отличались живостью и энергіей. Онъ имѣлъ доброе открытое лицо, свѣтлые голубые глаза, высокій лобъ, отѣненный густыми курчавыми каштановаго цвѣта волосами; его мягкія губы носили пріятную и съ тѣмъ вмѣстѣ полунасмѣшливую улыбку. Его чувства, хотя и не совсѣмъ глубокія, легко приводились въ движеніе; его можно было растрогать до слезъ или заставить улыбаться, смотря потому, въ какомъ настроеніи духа находился его другъ; но при этихъ случаяхъ онъ никогда не терялъ равновѣсіе въ чувствахъ своихъ, или, употребляя его выраженіе, никогда не выходилъ изъ себя. Однакожь мы слишкомъ растягиваемъ наше описаніе. Не лучше ли читателю послушать ихъ разговоръ и тогда онъ можетъ судить объ этихъ лицахъ какъ ему угодно.
-- Ну, что, Клэйтонъ, сказалъ Россель, откинувшись къ спинкѣ мягкаго кресла, и держа между двумя пальцами сигару:-- какъ умно они сдѣлали, что, отправясь на поиски негровъ, оставили насъ дома! Каковы дѣла-то нынче творятся, Клэйтонъ!-- да ты меня не слушаешь -- все читаешь законы: вѣрно хочешь быть судьею Клэйтономъ вторымъ! Да, мой другъ, еслибы я имѣлъ шансы, которые имѣешь ты, а именно занять мѣсто своего отца,-- я былъ бы счастливѣйшимъ человѣкомъ.
-- Уступаю тебѣ всѣ мои шансы, сказалъ Клэйтонъ, разваливаясь на одну изъ кушетокъ:-- я начинаю видѣть, что ни которымъ изъ нихъ мнѣ не воспользоваться.
-- Почему же? Что это значитъ? Развѣ тебѣ не нравится это занятіе?