Мы оценивали до сих пор вещественное доказательство вины. Но кто же обвиняемый, кого судили и осудили, кто эта интеллигенция, столь богатая грехами? Оказывается, этого не знают твердо и сами судьи. Единогласно осудили Ивана. Но один из судей имел в уме давно умершего Ивана Грозного, другой -- мифического Ивана Купалу, третий -- Ивана вообще, какой ни случится. По г. Гершензону, "интеллигенция ведет свою родословную от петровской реформы", "душа интеллигенции -- это создание Петрово", -- говорит в согласии с ним г. Булгаков. Значит, интеллигенция -- то же, что образованное общество? Но г. Гершензон противопоставляет интеллигенции славянофилов и глубочайших мыслителей. Значит, интеллигенция -- то же, что западники, минус глубокие мыслители? Г. Изгоев говорит об "интеллигентной молодежи" без подразделения и расчленения. Г. Бердяев, наоборот, в самом начале выделяет из всей массы образованного общества, из интеллигенции в широком смысле "кружковую интеллигенцию". Г. Струве также относит к интеллигенции только часть "образованного класса", но выкраивает он ее по-своему, и можно лишь догадываться, что она целиком или частью совпадает с "кружковой интеллигенцией" Бердяева. Гг. Кистяковский и Франк не потрудились даже намеком указать, кого судят; и только из содержания их статей можно, кажется, заключить, что первый говорит обо всем образованном обществе, второй -- о некоторой части его.
Люди собрались в поход и не сговорились против кого, -- это определяет меру их политической деловитости. Они судили и осудили, не зная, кого именно, -- это может служить нам указанием, как сильно в них чувство ответственности. Люди решают "основной вопрос жизни" и одним и тем нее словом обозначают разные вещи -- это указывает степень их приверженности к теоретической истине. Наконец, они ведут общий разговор, и притом на людях, и не смущаются, что, как во время столпотворения, языки у них разные и они друг друга не понимают, -- это устанавливает уровень их культурности.
Однако двусмысленность слова "интеллигенция" в книге значит для нее и ее авторов гораздо больше, чем просто неясность, неопределенность и некультурность; она имеет для них роковое значение. Без нее книга не могла бы явиться, с нею она обличает только творцов своих, вскрывает их подоплеку. Если не считаться с пошлостью и тупостью гг. Гершензона и Изгоева, приписывающих русской интеллигенции всевозможные пороки, в действительности свойственные ей, конечно, не больше, чем людям вообще, то все обличения авторов "Вех" сведутся к одному: великий грех русского интеллигента в том, что он продал душу свою политике. "К философскому творчеству интеллигенция относилась аскетически, требовала воздержания во имя своего бога -- народа, во имя сохранения сил для борьбы с дьяволом -- абсолютизмом", -- говорит г.Бердяев; отсюда и вытекает, что интеллигентская правда враждебна философской истине. То же в сущности говорят все прочие авторы сборника. Г. Булгаков выводит новый грех русской интеллигенции -- героизм -- из ее неизменного "стремления к спасению человечества... от страдания", т.е. из той же политики. Г. Гершензон усматривает беду в том, что русский интеллигент с юных лет живет "вне себя" и достойными своего интереса и участия признает лишь "народ, общество, государство". Г. Струве говорит совершенно то же (с. 142), но по своему обыкновению туманнее. Г. Франк выводит открытый им в интеллигенте порок -- нигилизм, то есть равнодушие к отвлеченной истине и красоте, -- из того, что его, интеллигента, "символ веры есть благо народа". Представьте себе теперь, что под интеллигенцией мы должны понимать все образованное общество. Значит все оно порабощено политикой и на Божий мир, на все его красоты и ценности смотрит исключительно с точки зрения "право" и "лево". Если бы это действительно было так, если бы такое состояние продолжалось более или менее долго, было хроническим, то нации несомненно угрожала бы гибель. И если не кисло-сладкая проповедь, то тревожный барабанный бой был бы великой заслугой перед нею. Но это не так и не могло быть так. Уже от Струве его сотоварищи могли узнать, что национальная литература не подпала под власть политики -- "великие писатели Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Чехов не носят интеллигентского лика". Но кроме литературы осталось, разумеется, свободным от гнета политики -- я говорю, конечно, не о канцелярском гнете -- еще многое другое: наука -- творчество Лобачевского и Чебышева, Менделеева и Мечникова, Соловьева и Потебни; искусство -- Глинка и Чайковский, Репин и Левитан и т. д. Средняя образованная публика, высших ценностей не создающая, занимающаяся своими частными делами, наполняющая театры и клубы и разъезжающая по заграницам, тоже, конечно, не была в рабстве у политики, у политической идеи. Условия нашей жизни толкали ее в эту сторону, и в известной мере она проникнута была общественно-политическими интересами. Но это не только не принижало ее, а поднимало. Именно это обстоятельство придавало ей те особые черты, благодаря которым она всегда могла противопоставить себя западноевропейскому "мещанству" как нечто высшее низшему; это общеизвестный факт.
Из всего этого вывод такой: если интеллигенция значит все образованное общество, то неправильно утверждение, что для нее весь мир сошелся на политике. О какой же части русского образованного общества можно с некоторым основанием -- без нелепых преувеличений, конечно, -- утверждать это? О "кружковой интеллигенции", т. е. о той части образованного общества, которая посвятила себя непосредственной или посредственной борьбе за улучшение строя общественной жизни, именно "внешнего устроения" ее. Порок, открытый "веховцами" в русской интеллигенции, мы должны будем тогда определить так: люди, посвятившие себя определенному делу как важнейшему, считают его важнейшим. Как видите, это такой же грех, как то, что Иван есть Иван, белое есть белое, черное -- черное. Ясно, что если эта интеллигенция раньше всего спрашивает, "лево" или "право", за нас или против нас, -- то она делает именно то, что должна делать. Конечно, такая односторонность может перейти в уродливость, вредную для того самого дела, которое ее вызвало. Но и всякая добродетель может перейти в порок. Для судьи обязательно беспристрастие, для воина -- мужество. Однако беспристрастие может перейти в нерешительность, мужество -- в жестокость, и в каждом отдельном случае такого извращения может и должно быть указано на него; но никто же не станет требовать, чтобы судьи перестали быть беспристрастными, стражи зоркими, учителя терпеливыми. Так же не могла "кружковая" интеллигенция, оставаясь тем, чем она хотела и должна была быть, не подчинять политическому интересу всех прочих.
Общий вывод. О порабощении всего образованного общества политикой смешно говорить; та часть, к которой это выражение применимо, для того и предназначена. Теперь, надеюсь, ясно, что "Вехи" не увидели бы мира и мир не увидал бы "Вех", если бы авторы потрудились выяснить себе заблаговременно, с кем они собираются воевать.
Мы еще вернемся к двусмысленности слова "интеллигенция" в "Вехах", и тогда она вскроет пред нами сущность не книги, ее авторов. Сейчас мы должны остановиться еще на одном вопросе. Пусть революция провалилась. Пусть мы знаем и авторы сборника твердо знают, что такое интеллигенция. Но откуда же следует, что провал и интеллигенция связаны между собой как следствие и причина, что провалила революцию именно интеллигенция. На протяжении всего сборника это рассматривается как вещь, сама собою понятная. Но ведь само по себе утверждение, что все пропало оттого, что интеллигенция оказалась фефелой [Фефела -- крупная, некрасивая, неопрятно одетая женщина.], нисколько не убедительнее и не лучше утверждения, что всему виной фефела-народ. И какая же разница тогда будет между религиозными, чуть не святыми интеллигентами из "Вех" и совсем безрелигиозным интеллигентом, в свое время нашумевшим Энгельгардтом из понедельничной газеты [Михаил Александрович Энгельгардт (1861--1915) -- журналист и публицист. Бикерман имеет в виду его нашумевшую в свое время статью "Без выхода", опубликованную в газете "Свободные мысли" (7 января 1905 г.).]. Впрочем, г. Франк берется доказать вину интеллигенции в провале революции, и посмотрите, как он это делает. "Бессилие общества, обнаружившееся в этой политической схватке, есть не случайность и не простое несчастье, -- поучает он нас; -- с исторической и моральной точки зрения это есть его грех". Как видите, речь здесь пока идет о грехе всего общества, но тут же философ Франк одним ловким движением ставит на место всего огромного общества маленькую кучку интеллигенции. "И так как, -- продолжает он, -- в конечном счете все движение как по своим целям, так и по своей тактике было руководимо и определяемо духовными силами интеллигенции", то возникает вопрос о ее виновности, а раз вопрос поставлен, ответа ждать недолго. Г. Франк, очевидно, уверен, что программы и тактические директивы, сочинявшиеся в интеллигентских кружках, были единственной или, по крайней мере, важнейшей двигательной силой революции, если он полагает, что "в конечном счете" движение было не только руководимо, но и определяемо силами интеллигенции, ибо определяет исход важнейшая сила, большая, чем все прочие, вместе взятые. Ясно, что г. Франк принимает за доказанное то именно, что взялся доказать.
Скажу здесь попутно, что произвольными утверждениями, наобум брошенными фразами, грубейшими нарушениями элементарной логики полна вся книга -- не только те части ее, в которых сосредоточился обличительный азарт авторов, о чем в печати уже немало говорили, но и ее, так сказать, чисто философские страницы. Поставив себе задачей разбор общих положений сборника, я не могу здесь следить за бесчисленными ошибками каждого автора в отдельности. Приведу только один курьезный пример из статьи того же Франка, едва ли не самой толковой во всем сборнике. Высказав предположение, что "самая замечательная особенность новейшего русского общественного движения, определившая в значительной мере его судьбу, есть его философская недодуманность и недоговоренность, попрекнув русскую революцию английской и французской, "которые пытались осуществить новые, самостоятельно продуманные и сотворенные философские идеи и ценности", г. Франк указывает на то, что корни "социалистической идеи, владеющей умами интеллигенции", восходят к XVIII веку. "И воспринимая эти почтенные идеи, из которых большинство уже перешагнуло за столетний возраст, мы совсем не останавливаемся сознательно на этих корнях нашего миросозерцания". Моим умом социалистическая идея не владеет и никогда не владела, в "Лассаля и Маркса" не верую, но не могу не признать всего изложенного выше рассуждения г. Франка сплошным набором произвольных утверждений и пустых фраз. Неверно, будто социалистическая идея была идеей всей русской революции. Рядом с ней жили идеи либеральная и демократическая -- достаточно вспомнить роль "Союза освобождения", земских съездов, деятельность кадетской партии. Тут опять целому приписывается то, что свойственно только части. Неверно, будто русской интеллигенцией социалистическая идея "заимствована в том виде, в каком она выкристаллизовалась на Западе". Целые десятилетия велся ожесточенный спор между марксистами и народниками о русской социологии, вернее -- о русском социализме. Этим самым падает обвинение в непродуманности. Для большинства последователей идея, конечно, остается непродуманной, но таковой остается для большинства образованных людей также идея о шарообразности земли и даже таблицы умножения. Вожди же старались, как умели, продумать. Но самое курьезное -- это попрек "столетним возрастом" идеи русской интеллигенции. Можно подумать, что идея -- это девица на выданье, невеста, которая тем хуже, чем старше. Заглянул бы г. Франк в свидетельство о рождении предлагаемой им невесты, религиозной идеи, и он, может быть, не поднял бы щекотливого вопроса о возрасте: ведь ей за три тысячи лет перевалило. А от своего соседа, г. Булгакова, любитель молоденьких идей мог бы узнать, что и идеи французской революции, "просветительство", тоже не так новы, и корни их через реформацию и гуманизм восходят до классической древности. Если мы теперь припомним все сказанное выше, то мы увидим, что самое характерное в разбираемой нами книге -- это огромное преувеличение роли интеллигенции и неустойчивое значение этого слова, то расширяющегося до понятия "образованное общество", то суживающегося до понятия "политическая интеллигенция", то, чаще всего, еще более суживающегося до "социалистической интеллигенции". И в этой черте -- объяснение появления этой сумбурной, плоской и недостойной книги. Попытайтесь мысленно найти в сердце нашей интеллигенции какую-либо другую группу, кроме этой, из рук которой могла бы выйти книга, подобная "Вехам". Я не говорю об явно неприличном тоне сборника, а обо всем складе его. Попытайтесь, и вы увидите, что о ком бы вы ни подумали, на какой группе вы бы ни остановились, это значило бы незаслуженно оскорбить ее. Подумайте, например, о группе "Вестника Европы", умеренном крыле нашей либерально-демократической интеллигенции. Никогда эти цельные, сознательно умеренные люди не могли бы построить системы на таком плоском максимализме, как "революция провалилась", никогда они не смешивали бы интеллигенцию вообще с социалистической интеллигенцией; это было бы для них психологически невозможно. Перенеситесь в гнездо реакции и вообразите себе автором книги об интеллигенции покойного Победоносцева. Его книга была бы, конечно, проникнута строгим консерватизмом и строгой религиозностью, и провал революции он уже во всяком случае не пороками интеллигентской кучки объяснял бы, а доблестями народной массы, верующей и верной, устойчивой и покорной. "Вехи" могли созреть только в умах людей, в душах которых, как в сорном ящике всякие отбросы, скопились обломки всех вер, но ни одна не ночевала дважды. Авторы "Вех" в течение нескольких лет служили ведь поочередно всем богам. Это -- подлинные изгои, блуждающие души. Если интеллигенция -- отщепенцы, то в "Вехах" собрались отщепенцы в квадрате. В качестве сегодняшних национал-либералов они ненавидят социалистическую интеллигенцию; в качестве вчерашних марксистов они ставят социалистическую интеллигенцию в центр мира и говорят о провале революции; в качестве новоиспеченных исповедников они что-то лепечут о религии и хулят людей, занимающихся "внешним устроением жизни".
Под категорию блуждающих душ не подходит из всех участников сборника один только, кажется, г. Гершензон. Заняться особо его психологией вряд ли представляет интерес. Но с внешней стороны участие этого человека, никогда в общественных делах не участвовавшего и общественными вопросами не занимавшегося, в походе против русской интеллигенции напоминает мне сцену, которую я несколько лет тому назад наблюдал в небольшом городке на юго-западе. Повздорил кто-то с кем-то на улице. Не успел я оглянуться, как собралась толпа и началась драка. Вижу, к толпе приближается знакомый мне еврейский "мешурес", здоровенный парень, и опускает кулак на первого попавшегося.
-- За что ты, Хаим, бьешь человека? -- спрашиваю я его.
-- Люди бьют, и я бью, -- ответил он спокойно.